pros and cons

***

Видения у Гарри — уродливые, искажающие реальность — преследуют по пятам подобно ночным кошмарам после переломного момента, который годами не стирается из памяти, или порождениям сонного паралича. Будущее, на которое особых планов пока и не успело возникнуть — монстр под кроватью, без устали напоминающий о себе. Смутное и не внушающее светлых надежд и перспектив, оно таращится из темноты мёртвыми глазами, змеиным шипением в голове раздаётся, пытаясь подчинить себе разум. Незаметно же сказка про волшебство превратилась в психологический триллер, канув в лету вместе с жизнью в глазах Седрика Диггори. Кажется, Гарри немного умер там, на кладбище, а всё, что происходит после — нелепая должность, обманывающая своей безопасностью, в лабиринтах которой все сверстники — верящие в возрождение и слепо опровергающие его — контролируемые окружением дети, полагающие, что смертельная опасность где-то далеко, не коснётся их; заложники множества новых правил, одно из которых — не подвергать сомнениям то, что говорят взрослые. Собрания ОД, вероятно, то, что может дать предначертанным событиям развернуться иначе, и грех упускать возможность предпринять хоть что-то, выводящее из гнетущего напряжения. Гарри бы хотел сказать, что оправдывает ответственность, возложенную на него и твёрдо знает, как должен поступать дальше, но он ведь не должен лгать — это собственным почерком ровно выцарапано на его коже, навязчивой манией с долей ненависти засело в подсознании на почве взрослых вопросов и детских заморочек. Всё происходит сумбурно, скомканно, будто по заранее заготовленному сценарию, который черкали, сминали в кулаке, переписывали много раз, чтобы угодить зрителям — Гарри бы с лёгкостью бросил его в Адское Пламя. Чжоу кокетливыми улыбочками завлекает, поглядывает мягко и целует с солоноватым привкусом печали по былому, вроде как ею оставленному позади, а вроде и напоминающему голосом совести о том, кого она предпочла в прошлый раз. Девушка решает что-то для себя, желая жить настоящим, проявляет инициативу, затем снова меняет мнение, жалея о содеянном. Так и не приходя к должному заключению, наскоро мокрые дорожки по щекам размазывает — глаза у неё болезненно-розовые, воспалённые от постоянных напрасных слёз. С этим извиняющимся взглядом, затяжной жалостью к себе и острой потребностью в поддержке, девушка не способна дать её другим, лишь обязывает сочувствовать. Когтевранка, как и всегда, немногословна, бросает чисто символическое «увидимся», напоследок рассеянно касается лица кончиками пальцев и покидает Гарри, оставляя после себя ощущение вины вперемешку с ненужными ассоциациями. Чжоу убегает, чтобы догнать сокурсников где-то на лестницах — её лёгкие шаги быстро удаляются, и бежит она то ли от себя, столь быстро предавшей воспоминания прошлого года, то ли от юноши и неловкого молчания после первого поцелуя, впечатление от коего нельзя охарактеризовать приятным трепетом, который писатели растягивают на несколько страниц красивыми метафорами и аллегориями. И, может, Гарри в силу возраста чего-то не понимает, но что вообще подразумевалось почувствовать помимо тёплых слёз на чужом лице? Ему вдруг кажется, будто за ним наблюдают: слышится даже едва уловимый шорох мантии о каменную стену, когда Гарри оборачивается за спину, как бы кто-то так же, как и он, осторожно прислушивается, притаившись за гобеленом или сгорбившись в небольшой нише. Юноша безо всяких предсказательных шаров Трелони может догадаться, кто, не изменяя традициям, верно ждёт, желая застать момент его очередной неудачи и жадно, ненасытно впитать, запечатлеть в памяти со злой иронией, сквозящей в нервозном, надрывном смехе: всеми любимый герой снова провалился на элементарных вещах. Драко выдаёт себя едва ли нарочно, когда незаметно ретироваться не выходит — сталкиваясь растерянным взглядом с гриффиндорцем, он выглядит совершенно ангельски в своём секундном замешательстве, пока не начинает в привычной манере злорадствующе скалиться, на всякий случай палочку поудобнее перехватывая. От его былой «невинности» тянет мраком и лицемерием — старого знакомого не проведёшь, хотя, если бы Гарри не был знаком с сокурсником, вряд ли разглядел бы в его правильном лице мерзкий отпечаток отчаянной зависти, сравнимой с манией, и эгоизма. Вряд ли, когда он раскрыл бы рот, априори ожидал от него насмешек и оскорблений. Однако слизеринец смотрит исподлобья, издевательски кривит тонкие губы и провоцирует недруга только попробовать наброситься на него и познать на своей шкуре, что будет дальше. — Так-так, — гаденько растягивает он, будто обращается с монологом к многочисленной публике, и Гарри ненавидит эту предназначающуюся ему интонацию, — Неужто у нас завелись нарушители правил? Жаль, что твоя подружка так рано ушла и не застала сей торжественный момент разоблачения. Впрочем, — он чуть наклоняется и говорит тише, будто доверяет какую-то тайну, — окажись я на её месте, твоё общество мне бы тоже быстро наскучило. — Так почему бы тебе не избавить себя от этого общества прямо сейчас? — И правда. Не буду терять времени, прямо сейчас расскажу про ваши собрания Филчу, — Драко отступает на пару шагов, будто приготовившись уходить: он упивается новым знанием, открывшимся столь внезапно, чувствует в нём долгожданное преимущество, — Или мне сразу пойти к Амбридж, как думаешь? У Гарри создаётся впечатление, что он не собирается в самом деле доносить на ОД сейчас, и слизеринец просто дразнит его с некоторым игривым восторгом, хочет, чтобы за ним последовали, воспринимая всерьёз. Но Гарри не может быть уверен в чужих намерениях наверняка, не может подвергнуть друзей потенциальному раскрытию, и, как всегда, готов принять вызов. Он машинально бросается следом, толком не понимая, что собирается предпринять — не память же сокурснику пытаться стереть и не левитировать в заложники к гриффиндорцам. — Стоять! — И не подумаю, — Драко насмешливо светлые брови приподнимает: «Как ты меня задержишь?» Резко поворачивается к Гарри спиной, ускоряет шаг, якобы демонстрируя, что разговор окончен, и его слова были решающими, но гриффиндорца сдерживаемый смешок от его напускной важности изнутри трясёт, когда он с кипящим в жилах раздражением сверлит взглядом платиновый затылок. Потому что гордость Малфоя — туманная пелена перед его глазами, позволяющая смотреть в будущее с достоинством, но вводящая в непростительное заблуждение, которое однажды вмиг сломает его. Наивный ребёнок, вероятно, искренне верит, что всё им сказанное однажды станет новой правдой, не учитывая, что его мнение — ничтожная крупица в мире, не ограничивающимся школой, где привыкли использовать оружие вместо заклятий и плевали на чистоту крови его прогнившей изнутри семейки, которая готова заплатить любую цену за репутацию — будь то чья-то жизнь или свобода мыслей сынишки. Чжоу пробуждает в Гарри нежную жалость, размягчающую внутренности и восприятие суровых реалий, Драко — заставляющее задыхаться в азарте желание сражаться, подстрекающее к новым действиям, как злость подпитывает силы. Чжоу — правильная и добрая, полагающаяся на Гарри и верящая в силу ОД, но, может, он никогда и не нуждался в ней так, как в ком-то далёком и поцелованном злом, кого хочется спасти от неведомой опасности и простить, если он когда-нибудь раскается. Это очевидный факт, скрывающийся за тысячей предшествующих ему путанных мыслей, нездоровая потребность, которую отвергает всё существо Гарри, потому что существуют неизменные вещи, которым лучше оставаться неопознанными навсегда. Они как проклятья из Запретной секции библиотеки, обнаруженные легкомысленным магом; яд в пище, предназначавшийся не тому, кого в итоге убьёт. Гриффиндорец в смутном порыве едва не сталкивается с противником лбом, хватая сверстника за руку, с силой, неожиданной для самого себя, мстительно впивается пальцами в запястье, давит на прогибающиеся вены. Гарри на мгновение кажется, что чужая плоть растает, подобно льду, от его грубого липкого касания, потому что Драко — что-то холодное и до невозможности безупречное, будто не живое — воплощение самой магии, безумно увлекающей и отвратительно пугающей при длительном изучении всех её тонкостей. Гарри на миг представляет, как от его нервной хватки по мрамору кожи разбегаются зигзагами многочисленные тёмные трещины, уродуя мальчишеское предплечье, подобно чернилам, пролившимся на пергамент. Изъяны серебром кровоточат, заливают им каменный пол, пока глаза юноши медленно закатываются. Гарри моргает, отпуская наваждение, слышит свой хриплый, дрожью заходящийся выдох. — Быстро отпусти меня, придурок! — у Драко в глазах рассеивается прежняя небрежная распущенность, а губы капризно поджимаются, словно, первым начиная перепалку, сверстник рассчитывал на бережное к себе отношение, — Я этого так не оставлю! Нарушишь ещё одно правило? — Насколько я помню, в твоих правилах сказано не приближаться только к девчонкам, — Гарри сполна наслаждается чужой растерянностью и бегающим взглядом (сокурсник даже отбиваться перестаёт) — вечное противостояние вводит в транс, в котором он теряет истинного себя с железными убеждениями, взваленными непосильным грузом обязанностями, и обретает пятнадцатилетнего паренька, который хочет переживать обычные подростковые будни с короткими поцелуями и драками, которые заканчиваются жалкой парой ссадин, а не убийством Авадой. Как все-таки странно, что мелочи вдруг приходят на память, а то, что волновало когда-то, с годами забывается, как пропали навязанные стереотипы о родителях, как ушло незаметно влечение к Чанг, а новому — не предоставилось и шанса возникнуть. Секунды медленно текут в пустом коридоре, а Драко всё ещё не решается обороняться магией — назло Гарри, естественно, как и то, что он взялся доносить на сокурсников — гриффиндорец не думает, что ровесник в восторге от новых установок, особенно ограничивающих использование магии, и что это нормально — быть настолько одержимым идеей принципиально кому-либо вредить, даже если это обращается против тебя. Гарри сложно понять чужую логику — он не привык выбирать кумиров и жить безумными принципами, ему нужно вглядываться в детали будущего. У него мысли сумбурно наскакивают одна на другую, раскалывается голова, как расколется совсем скоро ОД, если он этого не предотвратит. Россыпь бледных, едва заметных веснушек на лице неприятеля сравнима с метелью рождественским утром, которая ледяным духом покалывает кожу, заставляет глаза слезиться, болезненно цепляет за кончики пальцев. Она делает Драко более настоящим, и это совершенно не вяжется со скользящей в его острых чертах старой обидой при виде Гарри: он наверняка годами любовно лелеет её в себе, в отместку питает свою маленькую неудачу горестями других, подкармливает ими собственное эго, чтобы потом раз за разом бить по нему разросшейся из пустяка, забытого Гарри, личной драмой. Несостоявшееся рукопожатие — не то, над чем стоит всерьёз задумываться, потому что гиблое дело — жить прошлым, но где-то под призмой привычного восприятия странное сомнение щекочет: что, если, один раз не подав сокурснику руку, он дал ему упасть в огромную бездну? Пожалуй, эта мысль относится к тем самым вещам, которые не стоило обдумывать, дабы не перейти черту дозволенного, потому что странное привыкание к Драко — Амортенция, насильно вливаемая в глотку, которой можно захлебнуться, заходясь в кашле от жжения внутри. Чем дольше Гарри смотрит на него, тем больше детство растворяется в стальном объятии чужого взгляда, потому что «Эй, опомнись, дружище, — хочется сказать самому себе, — это всё тот же маленький гадёныш с зализанными волосами, который всегда стремился превзойти тебя и по возможности унизить тех, кто не может ответить. Тот, кто боялся отработок в Запретном Лесу и попал в команду по квиддичу из-за обеспеченности семьи.» — Ты мне синяк оставишь, идиот, — шипят Гарри в лицо, и он, опомнившись, когда до его слуха доносятся какие-то по-детски хныкающие нотки в чужом голосе, виновато ослабляет хватку, потому что это — удар в спину, обезоруживающее заклинание на первой дуэли. Слабости сверстника, которые сам он ненавидит и отрицает, пусть даже порой напускные, никогда не укладывались в голове, но вызывали приятный жар в грудной клетке, — Да тебя в Мунго запереть надо! Мои слизеринцы неподалёку, и стоит только позвать… — А что бы ты делал на моём месте? — вынужденно цедит сквозь зубы Гарри, подавив в себе желание оправдаться и в очередной раз вводит недруга в секундный ступор, по сути не надеясь на разумный ответ. В самом деле, наверняка он вёл бы себя ничуть не милосердно, когда его тайну бы столь нагло разворотили и собирались выставить напоказ. Тени под надбровными дугами Драко быстро сгущаются, льдинки зрачков замирают, сосредоточившись на шраме сокурсника. — Есть одна идея, герой, — медленно начинает он, будто парирует оскорбление, и маленькая жилка на его виске быстро пульсирует, — Нашёл бы себе кого получше, чем когтевранская дура, — практически выплёвывает собеседник, и бешенство, чуть остуженное растерянностью, снова потихоньку возрождается в Гарри, — Или что, остальные не купились на славу, да? Наверное, он многое бы отдал, чтобы самому занять место «героя», получать соответствующее признание и почести, но выращенный в роскоши наследник рода и понятия не имеет об обратной стороне судьбы, из-за которой Гарри был бы вполне не против скептически уступить свою миссию кому угодно. Драко же не пытались убить с самого рождения. Хотя, скорее всего, у него всё впереди — война, которую упрямо отрицают, вспыхнет уже скоро и не пощадит никого. Даже единственное совместное колдо курса второго, с матча по квиддичу, истлеет в её пламени, и никто не вспомнит как факт, что в подростковом возрасте Гарри с младшим Малфоем связывало… А что, собственно, их связывает? Стоит признать, что у них попросту нет выбора — окружающие приносят их в жертву, воспринимая это как должное, юные маги застряли в вечном цикле, где сталкиваются, расходятся и снова набредают друг на друга, и обоим никогда не обрести свободу в этом мёртвом времени. Гарри порой кажется, что лучше бы они вообще никогда не знакомились, но в то же время он не может принять картину мира без одной из его малых проблем (Драко, наверное, с гордостью считает себя главной, и истинное определение разочаровало бы его). Гарри убеждён, что сокурсник для него — избалованный ублюдок, которому вечно недостаточно внимания, обвиняет, припоминая все принесённые слизеринцем проблемы, и снова его оправдывает, находя в его действиях желание подражать отцу и ещё тысячу причин. Гарри неимоверно раздражает, что он не может вынести окончательное решение в не таком уж сложном вопросе. — Кажется, это слишком тебя волнует, — потому что шутка, повторённая второй раз, уже становится глупостью. — Сочувствие к твоей этой? Может быть, потому что нет ничего хуже, чем запасть на тебя, — сокурсник демонстративно морщится, будто сама мысль об этом вызывает брезгливость. — И откуда тебе это знать? — Предполагаю, — Драко злится ещё больше, что вызывает недоумение, долго высказывает, как его едва ли не тошнит от увиденной сцены с Чжоу, и наконец выносит вердикт, — Когда я всё расскажу, тебя исключат, но, думаю, она хорошо тебя успокоит. — А может лучше ты меня успокоишь и мы мирно разойдёмся? — когда неприятель ошарашенно смотрит на него расширившимися глазами, Гарри парадоксально смешно с шутки, которую официально можно признать самой неудачной за последние пару недель, немного страшно за своё психическое здоровье. В какой-то миг даже кажется, что сейчас ему подыграют, вставив нечто столь же ироничное, но Гарри забывает, что перед ним не кто-то из факультетских приятелей, воспринимающих многие вещи легко и без лишних анализов. На виски гробовая тишина давит неизмеримой тяжестью, юноша чужой стыд и злобу ощущает чуть ли ни физически, а в глазах начинает подозрительно двоиться мир, когда в очередной раз поверженный противник, осыпая его обещаниями расправы и пафосно взмахнув полами мантии напоследок, скрывается за поворотом.

***

— Ну и как это было? — едва ли не на входе в гостиную друга поджидает оживлённый Рон — он идиотски улыбается, нетерпеливо цепляется руками за плечи, предвкушая уютные посиделки у камина с обсуждением новой истории, — Мы тебя заждались. — Как будто Волдеморт снова пытался проникнуть в мою голову. Другого объяснения я не нахожу. — И как Чжоу? — Чжоу, — Гарри устало потирает переносицу, тяжело опустившись, почти рухнув в кресло, и раз за разом прокручивает в голове злосчастный вечер — побег когтевранки, тонкие тени ресниц на щеках Драко, то, как он вздрогнул от прикосновения, юношески ломающийся голос, вызывающий режущий звон в болящей голове, — Хорошо, что её там не было, — он отрывисто выдавливает краткие фразы, потому что его мрачные помышления никак не хотят складываться в слова, но Гарри до странности спокоен, он чувствует, что находится где-то на грани между реальностью и бредом, не может их различить, лишь интуитивно почувствовать. В отключающемся сознании мелькает мысль, что было бы неплохо получить Маховик Времени на постоянное пользование, но зачем именно, Гарри вспомнить не может. Сквозь осязаемо горячее дыхание и ставшие ядовито-яркими цвета гостиной на лоб ложится успокаивающе прохладная ладонь. — Да у него жар! — с характерным по-матерински заботливым участием замечает Гермиона, и собственный пульс, бухающий в ушах, приглушает её. Гарри успевает подумать, что ему надо бы в Больничное Крыло, и ощущает, будто валится назад, в бесконечное забытие, где безосновательные желания погребены под каменными руинами некогда надёжного строения, ставшего для одиннадцатилетнего мальчика домом. Как ни странно, об ОД общественность не узнаёт ни на следующий день, ни через неделю. И Гарри хотел бы как-то незаметно выразить свою благодарность, но Драко окружает себя верной свитой в коридорах, упорно игнорирует его существование, опуская взгляд, и ещё надолго остаётся для героя загадкой.