"История в наших руках"

Самые красивые глаза. Глубокие, голубые. Настолько чистые, в них плескался холод и эмоции, живые эмоции. Так печально что эти глаза принадлежали человеку с которым ничего и никогда не получится. Этот грустный взгляд, испуг и пелена холода, как тонкий слой льда на озере. Было до изнеможения противно и больно от осознания того, что именно у этих немцев самый глубокий голубой взгляд. Таких глаз не было ни у кого, чистых словно вода на Байкале, не было ни у кого кроме этих… точнее этого немца. Немца у которого по бледной коже расходились лавровые ветки белесного шрама, он был один окутывая всю скулу немца, становясь одним узором. Самое смешное наверное было что штандартенфюрер будто безумно хотел чтобы тот ушел, дал танк с ракетами, словно знал и ждал прислоняясь затылком к холодной стене, вслушиваясь в чужие разговоры и прикрывая глаза представляя перед собой самые разные образы, чтобы избавится от навязчивого чувство просто открыть перед тем русским дверь и дать уйти. Война дело страшное, война дело странное, две идеологии которые были придуманы просто для того чтобы были, чтобы людям было во что верить… Чтобы у них было за что убивать людей напротив. Страшно, непонятно, а главное, в будущем если ты в подробностях со слезами на глазах начнешь рассказывать как там было, дети вокруг поймут все это настолько по-разному, что можно утопится в собственных идеалах и ненависти. Хотя к кому эта ненависть была? Ее не было, он делал то что должен был, он делал то что нужно. Всем было плохо, а самое главное, ничего все это не дало кроме лишнего ордена на тулупе, но важен ли он? Нет, точно нет. Переплавленная железка никогда не заменит тысячи жизней, таких разных и невиновных жизней. А главное, эта победа лишь победа в том что две стороны больше не убивают друг друга, а победа в сердце не чувствуется от слова совсем. И непонятно во что верить, непонятно к чему стремятся сотни людей. За кого, за что и зачем они снова и снова подстреливают друг друга как летящих журавлей. Каждая смерть на совести каждого. Никто не виновен ни в чем и виновен во всем одновременно. Все хотели жить, трясясь от холода, умирая от жажды и голода, умирая принципе. А самое главное… Самое противно вязкое… В этой войне виноваты не они, не люди что хотят жить, а правительство что не поделило какие-то свои проблемы, от этого противно и неприятно. Все эти слова оставались словами, а люди шли, а люди делали, а люди умирали. И вот… Гордятся ли потомки страшным временем? Временем когда видя голубые глаза и четкий немецкий голосок где-то сбоку они стреляли, словно в оленей на охоте… Словно это было правильно, словно это было нормально. Навязанные стереотипы настолько сильно разъединялись с реальностью, что хотелось с рыданием уткнуться в немецкое некрепкое плече. А почему? А потому что все люди без разбора, у всех есть имена, семьи, родители. У них есть дом, у них есть любимые праздники и любимые конфеты. У них есть любимые книги и любимая матушка. Настолько неприятно осознавать это и продолжать, продолжать делать то что должен. Вряд ли кто-то пытался думать об этом, иначе он утонул бы в этих мыслях и задохнулся без намека на чистый воздух. Но в то же время мертвый товарищ под боком, а спереди чужая бомба. В то же время все не так уж и человечно. Но никто не вправе судить по двум людям нацию. Никто не вправе судить нацию по идеологии которую они приняли без выбора. Никто не вправе осуждать человека за его правителя над головой. Но в то же время не веришь никому, ждешь подвоха и как грязная крыса прячешься за бочками чтобы не увидели. Так и жили, жили пытаясь отогнать навязчивую мысль: «А правильно ли это? И должно ли это так быть?» — Тебе налить чаю? — Тихий голос мужчины что стоял рядом с сидящим. Солнечный свет пробивался через тонкую белую занавеску. Бежевые стены в некоторых местах были потрепаны и на них остались сальные следы, что не так уж и привлекали взгляд. Небольшой дубовый стол, уютно и спокойно. А русский наливает в кружку чай с лимоном и подает немцу с улыбкой — Danke — Мужчина благодарно кивает, мягко и смущенно теребя край рубашки берет кружку отпивая чай. Немец убрал за ухо выпавшую черную прядку и блаженно прикрыв глаза продолжил пить — lecker. А гордятся ли люди? Точнее… Как описать эту гордость? Как большое спасибо за будущее или как нечто иное? Да и правильно ли это так гордится кровью и навесой смерти? Конечно же это достаточно спорно… Вроде такое забыть нельзя, но в то же время гордится войной достаточно странно… — Ты вообще как? Где живешь? Чем занимаешься? — Мужчина склонил голову с лучезарной улыбкой протягивая немцу коробку конфет. Обижен он на него? Нет. Конечно нет, они же оба прекрасно понимали и понимают что так было нужно, а главное — так требовалось — Alles ist gut — бывший штандартенфюрер с легкой растерянностью взял одну конфету — на заводе работаю, там рядом в квартире живу. А сам du как? — тоже нормально, живу потихоньку. Ты ешь конфеты, не жалко. — Славянин улыбнулся начиная пить свой чай и смотря на слегка изменившегося немца, видно что утоптался, немного похудел, а волосы стали чуть длиннее. Зато глаза какими были, голубыми-голубыми, такими и остались А правильно ли это? То что сейчас они спокойно сидят и разговаривают, прекрасно понимая друг друга вставляя немецкие и русские слова в диалоге. Правильно ли то что русский вообще привел к себе бывшего нациста? Да. Это намного правильнее чем что-либо еще. Это намного правильнее войны что была. Это — правильно. — А как у тебя с… Аннэй? — с акцентом произнося имя бывший танкист слегка покачал головой, явно не одобряя собственный акцент — Ничего. Расстались. Она мне войну напоминает всем своим видом… Так и разошлись по быстрому. Нас фронт связывал, а сейчас воспоминания что я бы предпочел опустить — русский качнул головой. Он говорил правду, не пытаясь соврать или уйти от вопроса. А зачем? Они больше не те две грязные брошенные на произвол судьбы собаки, что грызутся по приказу верхних, хотя и тогда они были человечнее некоторых. А сейчас уже нечего боятся. — Ich verstehe…- немец вздохнул и вновь положил в рот конфету. Сколько бы ему не было и кем бы он не был, сладкое любил и видимо это заметил русский еще давно — может вина за встречу? — Бывший танкист улыбнулся, как раньше, как улыбался всегда и это грело Фрицу душу, что завороженно кивает не смея возразить. Красное вино разлилось по двум отдельным кружкам. Бокалов не было, да и зачем если можно было выпить так, просто для себя и друг друга. Они же не враги, не были и не будут, только если лично у них не произойдет конфликт. — За нас. За то что мы живы — бывший красноармеец встал, а за ним следом поднялся немец, что щербато улыбался подтверждающе что-то щебетнул на немецком и кружки ударились друг о друга характерным легким звуком. Главное быть людьми. Главное остаться человеком прежде всего для себя. А совесть за очередной немецкий труп безжалостно грызла подкорку мозга, но отставала как только русский приводил пару аргументов того что он все еще человек. Человек впервую очередь для самого себя. Да, он помнил, помнил как забежал за стену какого-то дома, что уже был развален и сыпался откуда-то взявшимся песком, а под ногами лежал немец. Белые волосы в крови и пыли, каска где-то сбоку, одежда порвана и пропиталась краснотой. Тогда, у того голубоглазого немца катились слезы из глаз, а он тихо тяфкал как щенок со слезами: «Entschuldigung Mama…». Смог бы красноармеец пройти мимо? Просто по тому что он тоже человек и только потому что так надо было — помог. Перебинтовал рану на ноге, а точнее почти всю ногу. Тогда немец, которому и не дашь больше 25 хватался за одежду славянина как за последнее что есть этом мире и от этого становилось больнее… В душе словно образовывалась дыра, пустая такая… — Клуш, а ты утоптался я смотрю — Русский мягко улыбался начиная мягко называть немца Клушей, а почему бы нет, Клаус, Клуша, какая к черту разница — сделал что? — бывший штандартенфюрер в смятении склонил голову на бок, к кличке отнесся он спокойно, его так бабушка в детстве называла, она в России жила и язык знала, говорила иногда такие странные слова, а спрашивать значение было слегка неловко. Но об этом никто не знал, это было таким личным…  — короче ты стал. Вот что сделал — Славянин наблюдал за тем как лицо немца морщится и слегка краснеет. Забавно. Забавно знать кем был этот человек и что делал, а сейчас сидит и смущается. Хотелось даже плакать от того насколько это все было странно-несправедливым Иногда, когда было совсем мерзко и голодно вспоминалось дуло «Нагана» и несколько пуль, руки дрожа тянулись к мерзлому оружию, но опускали его. Нет. Он должен жить. Он хотел жить, а это… А это он переживет, сможет и все тут. Было так неприятно заходить за угол стены и слышать выстрел. Выстрел в самого себя. Это было ужасно, было ужасно наблюдать как трясутся руки людей когда им оторвало конечность. А сам ты живешь — лишь бы не подохнуть тут и сейчас. И ведь выжил… И ведь выкрутился, а это главное. Главное смог… — знаешь чего я хотел? Умереть чтобы не печатали имя в газетах… Что бы не плевали мне на могилу и на мое имя за то, кем я был… — немец сжал кружку, в которой еще плескалось вино. Он хорошо знал русский, выучил, смог, иногда был слышен акцент, но это получалось редко — Ich bin froh что так вышло… Точнее… То что ты тогда вытащил меня… Жаль что бросил в лесу… Но… — прости за это… — Русский отвел стыдливо взгляд, он много раз думал над тем что мог же не бросать немца в лесу, в глухом лесу… Одного с парой банок тушенки, в одной рубахе и в одних штанах… — Du не должен извинятся, так было нужно. И я все равно рад что смог сделать многие вещи… Остаться на некоторое время в Чехии, где смог помогать людям, а не убивать их… Жить было нужно, а жить оставалось только так… — Немец вздохнул, с трудом пытаясь вспомнить нужные слова на русском, чтобы без акцента, чтобы все было нормально — Ich считаю что это было правильно, это было безумно необходимо. Сколько раз можно было уже возненавидеть самих себя и людей вокруг? Тысячи. Тысячи раз. Обидно, страшно, неприятно, а главное, настолько привычно и обыденно. Навязанные стереотипы для подкрепления духа сейчас, хотя и тогда они тоже разрушились в дребезги. Они сидели друг на против друга и были людьми, были ими и будут. Людьми что умеют любить, людьми что имеют имена, идеалы и любимые вещи… — Знаешь что, Клаус Ягер. — Ивушкин встал и дождался когда оппонент поднимется следом, с растерянным взглядом и слегка удивленно остолбенев когда Славянин немного навалившись обнимет. Немного помолчав продолжит, прижимаясь щекой к израненной щеке немца, холодной и теплой одновременно — Наверное все должно было быть так. То есть… Ты как сладкое лекарство и я готов болеть чтобы чувствовать его медовый привкус на языке постоянно… — Ich тоже так думаю, Колья — бывший штандартенфюрер отойдя от смятения обхватил чужую шею и замолк. Так должно было быть. Это было правильно и неправильно одновременно. Наверное это и есть полное исцеление твоей израненной души? Принять, понять и простить. Принять. Понять. Простить. « Ивушкин шел спокойно по Ленинграду, смотрел на людей что куда-то спешат, на детей что резвятся и бегаю на площадках, но взгляд привлекло нечто другое, почему-то родное и до безумия живое. Немец. Черноволосый, в белоснежной рубахе и черных брюках. Стоял и пересчитывал мелочь чтобы поехать домой. Тогда у русского сперло дыхание, он остановился заглядывая в голубые глаза, на черные брови что сложилсь домиком от недовольства. А главное, он узнал его не по шраму на скулах, а просто по голубым глазам, что встревоженно снова бегали по мелочи в ладони. Это было так… Странно? Жестокий штандартенфюрер с холодным пронзительным взглядом, что заставлял себя боятся просто потому что ты дышишь с ним одним воздухом, прямо сейчас стоит, такой простой и такой уютный. Коля подошел ближе к теске что аш подскочил и выпрямился в струнку. Узнал. — Привет Ягер — Ивушкин протянл руку чтобы пожать, а Клаус слегка сощурил голубые глаза, но руку пожал — Здравствуй… Колья — тот перевел дух и сунул мелочь обратно в карман брюк — живой смотрю, ну и хорошо — тот убрал руку и смотря теперь на немца сверху вниз, а когда-то было наоборот — живой… — как эхом отразил немец, что немного не понимал чего от него хотят, но присутствие Ивушкина настроение подняло — Ну чего ты? Пошли ко мне, пообщаемся, поговорим. Столько лет не виделись. — славянин приобнял немца за плечи без единой угрозы. Да и Клаус вряд ли был агрессивно настроен, слишком мягко стал выглядить для бывшего штандартенфюрера. Была ли угроза того что они при первом взгляде друг на друга возненавидят заново? Нет, конечно нет. Идя до дома, Ивушкин рассказывал то, что очень рад что прямо сейчас они стоят тут, живые. А Ягер так спокойно шел рядом немного прижимаясь к боку русского, скорее всего что-то не так и это «Alles ist gut» было только потому что немец не мог сказать иначе, не потому что он боится славянина, а потому что просто не мог сказать иначе. И тот это чувствовал, сильнее прижимая к себе порядочного немца, что с радостным блеском в голубых глазах слушал бывшего танкиста.» — Почему ты врешь мне? — Русский наклонил голову, почему-то казалось что немец не должен был врать ему — я же вижу что все у тебя все не «gut» — прблемы на работе — наконец признался Ягер, без энтузиазма, неужели настолько заметно что у него все плохо? — и что за проблемы? Рассказывай, я словно тебе чужой — Клаус изогнул бровь, с чего этот русский взял что они друг другу не чужие? Хотя на душе от этого стало приятно — Из-за того что я немец… Относятся так себе, но оно и понятно… Не жалуюсь, смысла нет, понимаю же за что — тот покачал головой Ивушкин промолчал. Все таки ему тут нечего сказать, но руки снова потянулись обнять немца — все однажды станет хорошо и все будет прекрасно. Войну стерпели? А это уже мелочи… И ведь Ягер поверил, хотелось уже просто верить в то что возможно, и в то, к чему не принуждают верить. Он прислонился к плечу славянина головой. Этого не хватало. Этот разговор как лекарство на которое не хватало денег от неизвестной душевной болезни. Это было так неправильно и правильно одновременно, это было так нужно и важно что никто не поверит в такую возможность… — Заходи как станет плохо, или просто если захочешь поговорить. Эти двери всегда открыты для тебя — русский проводил немца до остановки, подкинул на проезд и попрощался. — обязательно еще приду. — Ягер щербато улыбнулся и помахал рукой славянину на прощание Могло ли это быть? Могли бы эти мысли посещать голову немцев и русских? Ох да. Определенно такое могло было бы быть, и такие мысли могли бы преследовать головы совершенно разных солдат. Могли и могут. Только мы можем построить свое будущие, а уже потом и общее. Главное всегда знать что в этой жизни возможно почти все. Почти все можно сказать и сделать, главное хотеть и стараться достичь этого. «История в наших руках. Geschichte in unseren Worten»