Гореть

Лето удушливое, совсем не петербургское. Ветер даже с моря сухим дует да так, что жжет и губы, и лицо. На улице только к вечеру люди появляются, а темнеет совсем поздно. Хочется уехать на юг, чтобы жара такая правильной была, а не обижающей и вопиющей. Впрочем, никуда не деться Кондратию Федоровичу. Слишком много в нем желания быть здесь, собирать юные умы в своем доме и думать о том, как станут они все героями России. Гостиная устало пустует, и все посетители, кроме одного, еще более уставшего, разошлись. За большими окнами только занимается закат. Рылеев сидит за столом и пишет что-то на обрывке желтой бумаги. Рука у него подрагивает, и дерево стола пачкается в чернеющей туши. Так бывает от нервов и острых ощущений, а Рылеев весь — острые ощущения, когда рассказывает о планах на будущее. Спаситель России, что ж без него она бы делала. Стихи у него тоже то ли все в этих ощущениях, то ли в желании быть первым и лучшим, и непонятно, чего бояться стоит больше. Рылеев ставит точку, размазывая ее по листу. Перечитав написанное, он превращает точку в запятую и добавляет пару острых строк. Он слышит усмешку позади себя, и усмешка эта отражается от бокала шампанского у правой руки. Рылеев дергается — бокал падает. Звон разбитого стекла быстро сменяется задушенной тишиной. — Вы меня боитесь? — учтиво спрашивает Трубецкой, — я думал, Вы, Кондратий Федорович, бояться уже разучились. — Я не люблю, когда Вы надо мной смеетесь, — Рылеев морщится, откладывая перо и выпрямляя спину, — и попросил бы Вас непременно выйти, Сергей Петрович. — А отчего не просите? — Духу не хватает. Трубецкой подрывается с дивана, на котором сидел слишком долго, и смотрит внимательно на разбитый бокал. Рылеев с шумом отодвигает стул и тоже встает, едва не наступая на осколки. Трубецкой хочет сказать, что не над ним смеется, а над собой и ситуацией, только слова не идут. Быть искренним с Рылеевым сейчас рискованно. Натура поэта то ли трещит по швам, то ли срастается неправильно после собраний. Трубецкой искренне беспокоится за его рассудок. Лицо Рылеева пересекает тень воспоминания. Он часто вспоминает тот вечер, один из первых. Мечты превратились в Идею, Идея превратилась в Помешательство. Разбитое на счастье блюдце — искренняя вера в правое дело. Сейчас разбился бокал. Пестель бил с восторгом, Рылеев — по неосторожности. Черная тушь оставляет еще одно пятно на лакированном столе. Рылеев до побелевших костяшек сжимает спинку стула. Трубецкой порывается сделать шаг вперед, но останавливается, бездумно протянув руку. Она тут же падает, и Рылеев оборачивается. Губы сжаты в тонкую линию, а глаза смотрят то ли с обожанием, то ли с восхищением, то ли с грустью. Трубецкой знает — даже на жену так не смотрит, даже ей таким не показывается. Мрачное торжество обладателя растягивает губы в ухмылке. Рылеев пытается наполнить свой взгляд безразличием. Не получается. Он весь — натянутая струна, только глаза бегают, как у обреченного. Рылеев ищет в Трубецком что-то свое, и тому хочется дать это, чтобы и безмолвный спор закончить, и душу свою перестать мучить. Ему ведь другое нужно сказать. Искреннее, отчаянное, чтобы потешить самолюбие Рылеева правдой. Любит, когда им восхищаются. Трубецкой слишком долго не признавался, и их противостояние дошло до детского и постыдного. Рылееву всегда хотелось добиться от Трубецкого признания. Теперь посмеется, наверное, потому что был признан очень давно. А игра слишком далеко зашла. Все требует немедленных разбирательств и склок. — Гореть Вам, Кондратий Федорович, — наконец говорит Трубецкой. Рот Рылеева открывается в немом вздохе, глаза распахиваются, и он весь искрится изумлением. Трубецкой позволяет себе не продолжать, послушать догадки и увидеть обиду. Они слишком долго друг друга не понимают, говорят тайнами и играют в споры и фамильярность на виду у всех. А на деле все так просто. Трубецкой знает, как пахнут волосы Рылеева, когда он счастливо улыбается. Остальное говорить не нужно. — Неужто в Преисподней? — Рылеев наклоняет голову набок и смотрит внимательно, пытаясь уловить задумчивость, пробегающую по лицу Трубецкого, — я думал, Вы обо мне хоть немного лучшего мнения. — Звездой Вам гореть, — Трубецкой надломлено улыбается, — в Преисподней и без Вас и литераторов, и революционеров хватает. И будет хватать, когда дело наше свершится. — А Вы думаете, что герои к Всевышнему не попадают? — с интересом спрашивает Рылеев. — Всем, кто до власти и славы дорывается, либо Ваша участь, либо грешная. А я таких, как Вы, еще не встречал, — Трубецкой внимательно вглядывается в лицо Рылеева, — и в зеркале не видел, — тихо добавляет он. Рылеев удивленно смотрит на него, не слыша ни издевки, ни иронии. Трубецкой сколько бы в любви не признавался, слов таких себе обычно не позволяет. И стоит сейчас, как на казни, будто покаялся в том, что сам Бог велит запретить. Рылеев хочет посмотреть ему в глаза, и пальцы почти тянутся к красивому подбородку. Трубецкой эту попытку пропускает сквозь мутный взгляд. Рылеев отходит и запирает дверь. Он заламывает руки, глядя на дрожащие оконные рамы. Там, на улице, сухой ветер все буйствует, и закат красный занимается. В гостиной становится все прохладнее. — Ты решил в безумца поиграть? — Рылеев срывает с них все маски. Игра заканчивается, — или точно издеваешься? — Исповедуюсь, Кондратий, — Трубецкой поджимает губы, — ты же этого от меня всегда хотел. А теперь не понимаешь? Рылеев улыбается в ответ, и улыбка эта острая, с угрозой и проклятием. Сейчас бы вернуть его с небес на землю, сказать, что рано еще гореть и жечь, а освещать путь опасно. Трубецкому хочется, чтобы Рылеев перестал верить в героев и героизм. Тот делает шаг навстречу и снова протягивает руку. На щеке касание сухих пальцев кажется холщовой тканью. Такими руками не вершат революцию, такими искусство делают. А Рылеев везде свой след оставляет. — Звездой пленительного счастья? — он тихо смеется. — Что? А… да. И ей, может быть, — задумчиво говорит Трубецкой, — откуда это? — Пушкин, вроде как, — Рылеев смотрит ему в глаза, — мне он в жизни не признается, а языки разное говорят. — Ни разу не слышал. — И не должен был, — Рылеев пожимает плечами, — я сам только… только пару строчек слышал. За окном наконец темнеет. Окна перестают дрожать. Прикосновения Рылеева смазанные, и поцелуй таким же выходит. На столе засыхают чернильные пятна, которые потом и лезвием, и ногтями будет царапать. А рядом — россыпь других пятен, въевшихся и со своими историями. Пахнет шампанским. Кондратий пытается убрать осколки, и его руки рассекают порезы. Он молча ставит ножку бокала на стол, глядя, как Сергей зажигает белые свечи. Воск капает на рифмы, — не стихи, — написанные совсем недавно. Трубецкой даже не задерживает на них взгляд. Кондратий снимает пиджак и развязывает галстук. Слова заканчиваются, даже у него, поэта, который должен этими словами судьбы вершить. Сергей оборачивается к нему и ловит его руки, целуя пальцы. Пришло время гореть. То ли в Преисподней, то ли звездой. В конце концов, реализм утверждает, что понятия эти тождественны. Боль одна. Романтики лишь себя утешают.