Птицы и птицеловы

I

      Стивен четко запомнил, когда сложившийся в их семьях порядок начал его злить. Вернее, он испытывал злость и прежде, но если раньше она выливалась слезами или вколачивалась в подушку до летящих во все стороны перьев, то с годами эмоции хотелось облечь в нечто более существенное. Хотелось воспротивиться, закричать, защитить. Нет, не защититься, именно защитить. Разумеется, Реджи. Потому что тот со временем делался беспомощней и тише. Со старшими разговаривал исключительно шепотом. Забросил все кружки, не потому что капризничал или прогуливал, а потому что непрерывно уставал и, например, на занятиях по фортепиано не мог сыграть мелодию, что разучивал на прошлой неделе. Полностью прекратил попытки дружить с другими детьми, его не задирали, потому что Стивен не позволял, но для всех Реджи превратился в пустое место, его обходили, не звали на площадку, не брали в команды для совместных заданий. Ему от этого явно стало легче, а вот миссис Флоренс даже ходила разбираться в школу. И это тоже злило. Зачем она искала причину там, где ее точно не было? Как она не замечала, что что-то не так именно в ее доме?       Вот мама Стивена все знала, просто не препятствовала отцу. Не хотела? Не могла? Злила.       — Стив.       — Чего?       — Ты ненавидишь своего папу?       — Ага… А ты?       — Наверное. Нет. Не уверен… Знаешь, я тоже хочу. Было бы легче, если бы он был как… твой, — рассказывал как-то Реджи, пока они пинали мяч на заднем дворе Флоренсов, скорее для видимости, чем для дела.       «Мол, хей! Смотрите, мы нормальные дети и у нас все в полном порядке!»       — Ну… Просто плохой. Ты не думай, я не считаю, что тебе легче. Просто… Я не понимаю. Он делает мне неприятно. А потом дарит краски, которые я хотел. Я его не просил. Он как-то сам догадался. И мне приятно. И… Странно. Или вот когда я упал вчера, он меня жалел. Но ведь когда… Ну… Он не жалеет. А я говорю, что мне больно. Не понимаю. Это сложно.       Стивен кивал, будто что-то понимает.       «А ведь я ни хрена… Черт, да я и сейчас ничего не соображаю».       Иногда, когда злость накапливалась и принималась переливаться через край, Стивен клялся:       — Я его прибью.       — Кого? — уточнял всегда в такие моменты Реджи самым спокойным тоном.       — Всех! И твоего папу, и своего! Всех! Не веришь?! А я сделаю! Придушу! Застрелю!       Реджи грустно улыбался и переводил тему. Предлагал полистать его новые рисунки. Стивен повиновался, он, в принципе, Реджи слушался. Учителя называли это «благотворным влиянием» и очень хвалили Флоренсов за то, что те воспитали прекрасного сына. Наверное, во многом благодаря сладкой лести школьной администрации и тому, что с родителями Стивена у них сохранялись добрососедские отношения, Флоренсы позволяли им двоим дружить.       «А еще я вроде как оставался его единственным другом. Вот меня к нему и подпускали, несмотря ни на что. А посмотреть там… ну, было».       Пока Реджи уходил все глубже в себя, Стивен пробовал жизнь на вкус. Уже в семь он украл у отца первую банку пива и первую сигарету. Разумеется, превозмогая чудовищный страх, а позже и такой же силы тошноту. Лез в драки. Со сверстниками, с ребятами постарше, в одиночку на толпу, вселял ужас в одноклассников и мальчишек с улицы. Стоически сносил наказания. Сперва в школе, позже дома.       Но злость не проходила. Она зрела и разрасталась, как громадный, непроходящий гнойник, и что бы Стивен ни делал, ему не становилось спокойнее.       Если открыто воспротивиться отцу не получалось из-за многолетней привычки — Стивен уже к семи годам догадывался, что, скорее всего, он такой смелый исключительно с ним, ребенком, и слабой женой — никакие разумные аргументы не работали при виде проклятого ремня; то вот мистеру Флоренсу вмазать хотелось. Да, его внешняя мягкость обезоруживала и до определенного момента удавалось сохранять к нему своеобразное восхищение, закрывая глаза на то, что происходит с Реджи. Мистер Флоренс действовал аккуратно. Он никогда не позволял себе ни грубости, ни какого-то компрометирующего поведения, со стороны все выглядело как забота любящего отца, только и всего.       «Ну это поначалу. При моих родителях руки при себе старался держать. Вообще охренеть, что моим старикам он не показался странным. Меня они обнимали только по праздникам. А вот при мне он смелел. Мог его на колени посадить, в щеку поцеловать. Увести в сторону, типа что-то там сказать, если он оставался с нами дома без жены. Наверное, когда я стал это все подмечать, он мне и разонравился».       Стивен упрямо выпытывал у мистера Флоренса, если они куда-то собирались вдвоем, напрашивался с ними. Подолгу сидел в комнате с Реджи, задерживался допоздна, якобы из-за учебы, с которой ему, естественно, уже требовалась помощь. Доходило до того, что уже он таскался за Реджи по пятам в его собственном доме, как охранник: провожал в ванную комнату, на кухню или на задний двор. У Стивена безупречно выходило «включать дурачка», он знал, что его считали бестолковым, к тому же умел напускать на себя еще более глупый бараний вид.       «И я прям видел, когда мистер Флоренс бесился. Не-е, не как отец. Интеллигентно. Лез протирать очки по десятому, двадцатому кругу. Нервно так улыбался. Намекал, что "мои родители будут волноваться", если я не уйду от них. Повезло, что моим старикам было похуй. А миссис Флоренс наоборот радовалась, что Реджи хоть с кем-то общается».       Стивен придумывал все новые и новые способы защиты. Устраивал им на выходных марафоны с чтением комиксов или затевал строительство домика на дереве, что, конечно, требовало кучу времени. Вытаскивал Реджи на вылазки по городу. Это, казалось, особенно пугало мистера Флоренса. Он категорически не разрешал уходить дальше их улицы, отказывался отправлять Реджи в летний лагерь, сколько бы отец Стивена ни повторял, что:       — Парням нужно набивать шишки. Пусть лазают. Ты ж не хочешь, чтобы твой пацан раскис окончательно?       «А мистер Флоренс хотел. Ну если не буквально, то чтобы Реджи оставался при нем, слушался и не создавал лишнего шума — да. Ох, и отхватили мы тогда с тем летним лагерем. Меня-то отец записал сразу, с военным уклоном, куда ж без этого. Я как представил, что Реджи на полтора месяца брошу, мне аж поплохело. Да-да, я реально пытался заболеть. Ложился спать в мокрой футболке и с открытым окном. Тер градусник о ковер, обливал уши горячей водой. Ничего не сработало. А накануне отъезда Реджи закатил истерику. Такую, что старик вызвал врача и сам побежал его встречать. Мистер Флоренс вернул полностью стоимость моего лагеря, и я остался при Режки, которого реально херануло и горячкой, и бредом. М-да. Мы были о-очень прикольными соседями. Неужели никто не обращал внимания? Видимо, нет… Всем своих забот хватало. Интересно, а мистер Флоренс считал меня соперником или вроде того? То есть нет, в детстве у нас ничего такого… я и секс-то представлял как нечто мерзкое или статичное, как на отцовских игральных картах с голыми девицами. Очевидно, мистера Флоренса я раздражал, но… черт, и у Реджи не спросишь. Нет-нет, у него про такое точно лучше не выведывать».       И все равно, как бы Стивен ни старался, как бы ни стремился обезопасить Реджи, тот все равно рано или поздно оказывался один. Ночи, когда мистер Флоренс приходил в детскую, тянулись невыносимо долго.       «Может, так и было. Так-то он не молодел и… Боже, ну и пиздец. Не хочу об этом думать».       Стивен злился. Заворачивался в одеяло, накрывал голову подушкой. Ничего не спасало. Мозг дорисовывал картинки, ненастоящие, нелогичные, они наслаивались на воспоминания об отце с матерью и той другой женщиной, на игральные карты. Все ощущалось запутанно и неправильно. Руки сами собой тянулись что-нибудь сломать, раз уж добраться до главного обидчика не получалось.       «Да-а, вспоминать о таком чертовски стыдно. Не, я догадываюсь, что мелкому говнюку, вроде меня, сложно с таким разобраться в одиночку. Как бы это ни звучало, но Реджи в таком деле — совсем не помощник. Это как-то даже называется по-заумному. Не помню. Формально я не причинял ему больше вреда, наоборот хотел защищать, но всегда недостаточно, по-детски, вот и… хотя… есть. Есть момент, тоже глупый, но я за него по-своему горд».       Однажды Стивен разбил окно. Просто потому что. Забавно, он до мельчайшей детали мог воссоздать ту ночь в голове, что он делал, что испытывал, но вот объяснить, почему он поступил так именно тогда — нет. То ли в школе учителя загнобили больше обыкновенного, то ли пряжка от ремня угодила по не зажившему синяку, то ли сигарета, наспех выкуренная под крыльцом, настолько придала уверенности… Стивен не знал, но когда комната Реджи вспыхнула желтым: дверь быстро открылась и закрылась, впуская внутрь свет от лампы в коридоре, — у него внутри тоже вспыхнуло. Злобой.       Он собирался по привычке спрятаться в одеяло, а вместо этого схватился за мяч. Секунда, и на пол посыпались осколки.       — Черт тебя дери, Стивен! — раздалось снизу.       По спине пробежали мурашки, предвещая свежую порцию порки. Стивен забыл, что надо бояться. Он стоял и пристально следил за тем, как мистер Флоренс судорожно одевается. Он напоминал животное, которое спугнули. Никак не достойного семьянина, успешного инженера или кого-то еще.       Их взгляды со Стивеном встретились.       «Можно же сказать, что я горжусь тем, что он испугался меня?»

***

      О том, что он так и не позвонил родителям, Стивен сообразил лишь на утро следующего дня, причем утро у них с Реджи началось лишь в полдень.       «Значит, в Милуоки сейчас два. Нормально, мама точно вернулась из магазина, отец смотрит футбольные повторы в гостиной. Это будет быстро», — завернувшись в полотенце после тщательного душа и бритья, рассуждал Стивен, зевая и бродя по захламленному дому туда-сюда. На разговор полагалось настроиться. «Хотя бы до конца проснуться».       Удачно, не надо одеваться и спускаться на улицу в поисках таксофона, не занятого ни барыгой, ни бомжом: Реджи всегда выбирал жилье с проведенным телефоном. Стивен любил думать, что поступал он так из-за их вечерних созвонов ни о чем раз в неделю. Да, счета за связь приходили разорительные, но кто ж об этом узнает?       Андреа так и не вернулась к ним из бара, оставила на столе записку, на ней округло и с наклоном влево значилось: «Реджи, ночую у Марлены. Фахитос в ЗЕЛЕНОЙ сковороде под крышкой. Чмок-чмок». И приписка внизу: «Если позвонит Джулия, я НЕ у Марлены». Андреа нравилась с каждым днем все сильнее, Стивен, правда, не очень понял, как можно завтракать фахитосом, но потом вспомнил, что Реджи без нужды раньше обеда не поднимается. Сам Стивен ограничился кружкой кофе и сигаретой.       Звонить не хотелось категорически. И потому что он задержался, и потому что знал, в какую сторону, скорее всего, вырулит разговор. Но звонить нужно.       Стряхнув с себя самые крупные капли, Стивен замер в коридоре, где на низкой кривоногой тумбе красовался черный «Вестерн Электрик 500», совсем новый, блестящий и удивительно для этого дома чистый. Прежде, чем крутить диск телефона, Стивен украдкой заглянул в спальню Реджи. Тот лежал все так же на боку, наполовину укрывшись льняным покрывалом. Видно плечи, покрытые веснушками, спину с торчащими позвонками, бледные бедра с тонкими, едва приметными волосами. Они красиво блестели на солнце, будто золотились, напоминали легкий и мягкий пух. Стивен вздохнул, он бы с радостью вернулся в огромную кровать, прижался к теплому боку Реджи и провалялся так… да хоть до скончания времен.       — Алло, мам…       — Стивен? Господи, я вся извелась!       «Тебе нечем заняться?» — и сам же себе мысленно ответил, да, нечем. Родители предоставлены сейчас полностью сами себе. Отец, с годами присмиревший и полюбивший просиживать штаны в кресле у телевизора, не доставлял хлопот и уж точно не причинял вреда. Дети выросли и разъехались, по крайней мере, Стивен лишний раз старался не появляться в старом — «С фига ли он старый? После ремонта он отличный. Все, как ей и хотелось. Персиковая кухня, занавески… как вспомню, так вздрогну» — доме, ссылаясь на бесконечные дела. Мама, окруженная техникой для упрощения быта, могла, наконец, заняться тем, о чем она давно мечтала. Но то ли момент упустили, то ли не случилось никаких интересных планов, так что мама принялась волноваться обо всем на свете.       — Ну чего ты. Я же сказал, прилечу усталым, могу уснуть и проваляться так до утра.       — Ну вот и смысл тогда в твоем отпуске, если весь день лежишь? А я беспокоилась. Вдруг что-то случилось. Заблудился, обокрали или хуже…       — Если бы мой самолет разбился, ты бы узнала об этом из новостей.       — Ой!       Стивен представил, с каким жестом мама это произнесла: зажмурилась, отвернулась и махнула пухлой рукой, а потом непременно прижала бы к сердцу.       «Интересно, она снова перепутала лево и право? Наверняка».       — Ты хоть нормально разместился? Не очень жарко?       — Да, весьма, — Стивен поудобнее подкрутил полотенце на поясе, чтобы держалось как набедренная повязка. — Шикарный номер. С видом на пляж, — окинул темно-синий коридор насмешливым взглядом. — Все очень современно. И да. Тут жарко.       — Господи, сдался тебе этот Майами!       — Мам, я люблю жару, так что мне отлично. Сегодня-завтра буду на пляже.       — Главное на солнце побольше выходи, ты бледный очень. Совсем на улицу из офиса не выходишь. Не гуляешь, а доктор Кристиан, помнишь, говорил, надо не на машине, а ногами ходить. Тебе же недалеко.       «А, бля, этого ебучего "Доктора Кристиана" еще гоняют по радио? Как же задрали».       — Мне тяжело.       — Ой, не выдумывай!       — Ты знаешь, мне тяжело с коленями.       «Ты знаешь» — он нарочно вбросил фразу, чтобы, по крайней мере, в своей голове вверить невнимательность маме в вину. Она никогда не могла запомнить его любимый цвет, предмет в школе, начинку для торта или книгу. И ладно бы просто не помнила, так еще и спорила! Доказывала, что ему всегда к лицу был красный, что с детства он интересовался химией и неизменно пекла на день рождения Красный бархат, которым приходилось давиться, чтобы не обидеть. Но она все равно обижалась.       — Какой ты грубый… Тебе что ни скажи…       О. А теперь нарочно уже она давила на жалость. Можно бы продолжить, возразить, что он просто честный, образцом грубости и жестокости в их семье был отец, а мама отчего-то никогда не делала ему замечаний! Но Стивен пристыженно уставился на свои босые ноги с мозолями от неудобных, зато респектабельных ботинок:       — Прости. Я устал. Ничего. Я поплаваю, отлежусь. Буду снова как человек. Тебе что-нибудь привезти? Что-нибудь, кроме снежного шара, я имею в виду.       — Нет, еще тащить…       — Потащу не я, а самолет. Здесь красивые украшения продают из ракушек. Ты такие любишь. Или платки. Шейные, мам. Или шляпку? Как у Бриджит Бардо.       Прозвучало магическое имя. Мама на другом конце провода затихла. Обновки ее радовали, особенно, если ей обещали, что она будет выглядеть как Бардо. Стивену не жалко расщедриться и купить нечто нарядное в приличном магазине. А если попросить покупку обернуть глянцевой упаковочной бумагой, убрать в картонку, перевязать картонку лентой, на ленту повесить бирку с пожеланиями, а ее сбрызнуть духами — то будет полный восторг. Мама обзвонит всех подруг и каждой похвастается.       «Саму вещь так и не наденет. Спрячет для "особого случая". Да и хуй бы с ним. Отец за сорок лет брака ни разу на нормальную тряпку не расщедрился. А ведь не бедствовал никогда, говнюк старый».       — Так что?       — Нет. Нет, лучше не надо. Куда мне, старой? Вот Сьюзи бы, да, что-нибудь новое бы пригодилось…       Стивен закатил глаза: «Начинается».       — …ей вообще пора освежиться. Сам понимаешь, она вся в хлопотах, бедняжка.       — Ага. И что ты мне предлагаешь? А. Наверное, мне надо было взять ее с собой, чтобы она отдохнула от мужа и детей? Или всех разом прихватить.       — А что, это так плохо? Провести время с сестрой?       — Нет. Нет, мам, это шикарно. Я же, когда сказал, что отдыхать еду, я пошутил. На самом деле я сплю и вижу, как Сьюзен пьет мне кровь, Роджер на все жалуется. А их спиногрызы орут и все крушат на своем пути. А. Ну и заплачу за всех тоже я.       — Ну что ты сразу ворчишь…       — Мам, я не ворчу. Я напоминаю тебе, что Сьюзен — не восемь, чтобы вокруг нее все прыгали. И так-то у нее есть муж.       — Да почему сразу прыгать? Просто помочь. Ей же правда трудно. Она скоро будет многодетная мать…       «Вот уж делов-то. Это я ее омногодетил, что теперь это стало моей проблемой?»       — ...да и Роджер, ты знаешь, никак не встанет на ноги…       — Мам, а он и не встанет. Он — ленивый позер.       — Зачем ты так? Нет, Стивен, это грубо. Не всем же так везет. Легко браниться, а вот помочь человеку…       О-о, упоминания «везения» в контексте работы непременно открывали в их беседах портал в ад. Как бы ни пытался сохранять самообладание, Стивен чувствовал, что горячился:       — А я не помогал? Мам. Я напоминаю, Гарвард закончил он, а не я. И хвастался своим дипломом юриста тоже не я. Прикол в том, что этого мало. Надо пахать. В том числе и за небольшие деньги сначала. Да, правда, очень грубо. Но пока Роджер ждал, что к нему придут с достойным контрактом, другие херачили. И я предложил ему место. Хорошее. С зарплатой на порядок выше, чем везде. И что он ответил? Мам, ну давай, ты помнишь… Он ответил, что ему будет неприятно находиться в подчинении у людей без научной степени. Ха!       На другом конце провода пауза в долгих три секунды.       «Перегнул».       — Мам?.. Мам, ну прости.       — Не думала, что человеческое отношение к родной семье — это так сложно.       «Я тоже», — грустно усмехнулся Стивен.       Из спальни раздалось невнятное шевеление. Реджи проснулся? Или перевернулся на другой бок, прячась от солнца? Кажется, они не зашторили вчера окна. Потянуло проверить, а лучше спрятаться под покрывало и зарыться носом в спутанные волосы с запахом пачули, дешевого курева и уже его — Стивена — одеколона. Но он продолжал стоять и держаться за трубку, не в силах ни сдвинуться с места, ни закончить изрядно утомивший разговор так, как ему бы того хотелось — никак. Вернее, у Стивена имелись варианты, масштабные, после которых ни о каком последующем общении и речи идти не могло. Он проигрывал их в воображении, иногда видел во снах, особенно, когда выдавалась тяжелая неделя или предстоял семейный праздник. В тех фантазиях все заканчивалось феерическим скандалом. Выяснениями отношений, а главное, изобличением всей родительской неправоты. Естественно, говорил там Стивен, причем говорить возникало желание только с мамой. Высказать все, оглушить правдой о том, что, нет, Стивен ничего не забыл. Ни будку, ни ночи, полные голода и страха, ни то, как мама прикидывалась статуей, когда отец тянулся за ремнем или — еще хуже — включала радио погромче. Доктора Кристиана или еще кого. Отца в фантазиях Стивен тупо бил. Причем так, что у самого мурашки бежали по спине от мысли, что это он сам себе такое сочинил.       После игры воображения обязательно становилось стыдно.       «Как всегда».       Нет, он никогда не осмелится на нечто подобное. И потому что стыдно, и потому что представить, что будет потом, мозгов уже не хватало. Поэтому Стивен набрал в легкие побольше воздуха, досчитал до десяти.       — Видишь. Хорошо, что я поехал один. Никому ничего плохого не скажу…       Мама могла бы продолжить обижаться и взывать к «человечности», а Стивен бы стоял и обтекал, глотая каждое ее слово, как рыбий жир, отвратительно гадкий и на вкус, и на запах и полезный скорее в представлении мамы, чем на деле. «Меня после него почти сразу рвало. Сомневаюсь, что что-то там успевало мне помочь». Еще мама могла бы крикнуть и отключиться сама, чтобы испортить день Стивена окончательно, мол, вот, попробуй отдохнуть на своем Саут-бич, бессовестный сын. Могла бы дальше молчать — это вообще отличный способ деморализации. Особенно, когда противник в споре — твой ребенок, пусть и давно тебя переросший и ввысь, и вширь. Но мама выбрала совершенно неожиданную тактику. Она тихонько вздохнула и произнесла:       — Да, ты всегда один.       Коронный хук справа.       От нокаута Стивена спасла стена, о которую он поспешно оперся.       — Ну, мам…       — Ты бы мог пригласить Кэти.       — Мы не настолько близки…       — Сейчас все так делают! Тебе не обязательно жениться на девушке, чтобы позвать ее на отдых.       — Ма-ма! — взмолился, чуя, как делается красным, начиная с макушки и до самых ног с мозолями. — Давай я как-то… Сам, ага?       — Но ведь сам ты никогда…       В спальне очевидно зашлепали босыми стопами по скрипучим половицам. Ясно, значит, про шторы они забыли. Или Стивен просто слишком громко болтает?       — Так. Мам. Мне пора. Я… Я арендовал шезлонг на определенное время. Потом наберу. И шляпку куплю!..       — Ой, погоди! Скажи хоть адрес отеля, чтобы я знала, куда…       — Не вздумай!       Стивен аж вытянулся весь, воображая, как мама обзванивает все отели Майами из телефонной книги и… Наконец что-то понимает.       — Мам, даже не думай! Это будет очень дорого! Я сам, ясно? Все, пока.       Последний штрих — бросить трубку сразу же, не давая маме опомниться или вставить хоть слово. Все. Разговор — он же бой — закончен. Формально ничьей, но Стивена будет потряхивать долго: Сьюзен, «повезло», Роджер, «человечность», Кэти…       «Про нее-то как узнала?»       — Сти-ив…       Реджи замер в дверях спальни.       — Прости. Я разбудил, да?       Отрицательно замычал, растирая и смешно растягивая щеки:       — Маме звонил?       На нем вчерашняя блуза — и только она, не считая цацок — мятая и с каким-то пятном.       «"Олд фэшн". Надо залить средством для посуды и под холодную воду… Хорошо бы средство еще у них было».       Взгляд случайно спустился ниже. Отчего-то полегчало.       — М-м-м, — Реджи потянулся. — Пахнет кофе… Ты же сделал не только себе, да-а?       На вопрос про звонок отвечать не нужно, видать, все понятно и без слов. Стивен с трудом отлип от стены и побрел за голозадой, мятой, но все равно безупречно посвежевшей после сна фигурой. Собственное тело ощущалось до ужаса неповоротливым и грузным, причем не по-взрослому, а как будто Стивен — огромный ребенок. Несуразный, для всех очевидно нелепый, бестолковый, не научившийся толком ходить-общаться, делать базовые вещи. В такие моменты хорошо бы мысленно проговорить, что он — мо-ло-дец, что он старается и у него почти все получается: и в работе, и в быту, и в плане какого-никакого общественного статуса, и вообще.       «Я ж не сторчался. Не сбухался. Я никому не причиняю зла. Не превратился в белый мусор, садиста или там… Эда Гейна какого-нибудь. А мог бы. По итогу я сильно обскакал и отца, и Флоренсов, и… Всех».       Но нет, как ни крути, а все это производило впечатление самооглаживания: убого и не эффективно. Стивен злился. Метался по мало знакомой кухне, стучал посудой, мечтал вырвать дверцы неудобных шкафчиков к чертовой матери и…       — Стив.       — Чего?       — Что бы она ни выдала, ты — охуенный.       Реджи сидел за столом, слегка отодвинув основную гору хлама и подперев подбородок рукой. У него узкие запястья, а под обилием браслетов словно бы еще уже. У Стивена, когда он на них глядел, возникала одна и та же бессмысленно хищная мысль: «Такие хрясь — и пополам». Вот к чему он?       — Да не… Она ничего такого… Просто… — отмахнулся. — Как обычно. Сьюзи то, Роджер это… Спасибо, что отцу трубку не дала, — зачем-то уточнил. — Ты не при чем.       «Это же очевидно. Чего я?..»       Реджи с благодарностью принял кружку с кофе, высыпал туда примерно половину сахарницы. Усмехнулся.       — Ну чего ты?       — А прикинь, чо б они сказали, узнай, что ты тусуешься со мной?       О-о, Стивен прикинул и не раз. Даже если опустить эту незначительную деталь, как именно они проводили время…       — Это было бы феерическое месиво.       — Да-а… Это было бы… забавно. Хорошо, что ты придумал эту тему с шарами, — отпил крупный глоток. — М. Я считаю, что тебе не надо обращать на мамину болтовню внимания. Если постараешься угодить, то потеряешь себя и… не факт, что по итогу угодишь.       — Тебе легко говорить, — осекся, виновато покосился на Реджи.       О миссис Флоренс Стивен слышал крайне мало. Они созванивались с Реджи, но точно никогда не виделись с тех пор, как он покинул Милуоки. Вроде как она вышла замуж за какого-то работника заповедника, лесоруба или кого-то такого. Точно бездетного. Стивен пробовал навести о них справки через свою маму, но та так неистово вздыхала и все время съезжала на тему ужасного и никчемного Флоренса-младшего, что надолго не хватило бы и самого выносливого буддистского монаха.       — Сти-ив, а что ты делаешь?       — Конкретно сейчас пытаюсь помыть посуду, — слава Богу, средство нашлось, пусть его и осталось ровно на две кружки и пару тарелок. — А чего у вас со стоком? Я тебе сто раз говорил, что очистки — в ведро.       — А-а. Слушай, это, наверное, кольца Андреа.       — Чего?       — Ну, кольца. Она моет посуду, они соскальзывают… подозреваю, там целый комплект. Каждый раз расстраивается и каждый раз забывает их снять.       Стивен почесал затылок, вообразив, как ему придется разбирать трубу, возможно, ковыряться поволокой, если, конечно, удастся ее тут найти.       — А у вас нет там… подставки под украшения или вроде того?       — Ты слишком многого хочешь, у нас только появилась подставка для ножей.       — Я-ясно…       Мысленно Стивен уже составлял список того, за чем ему придется выбраться в магазин перед отлетом. Он всегда старался обустроить жилище Реджи.       «Да-да, оно в любом случае временное, но так же невозможно».       — Сти-ив.       Он не заметил, как нагретые после сна пальцы медленно легли ему на бедра. Реджи застыл у него за спиной. Веселый и крепко пахнущий кофе.       — Чего? — усердно изображая, что занят.       — Ты все еще грусти-ишь?       — Делать мне больше нечего.       — Ну и правильно, — привстав на цыпочки, положил подбородок Стивену на плечо. — Вопрос. А ты когда в душ ходил, ты… — пальцы соскользнули под полотенце, — целиком мылся?       Лукавая улыбка. Стивен не видел ее, но отчетливо чувствовал по дрожи, медленно, но уверенно поднимавшейся от копчика до загривка. Кажется, слова снова излишни — Реджи потерся носом о его шею, слегка задел губами. Нарочно или специально? Стивен вцепился в край раковины, чтобы случайно не подмахнуть или, чего доброго, прогнуться в спине, хотя для Реджи такое провернуть — вообще не зазорно, скорее приятно.       — Стив, а где твой галстук? Нам он понадобится.

II

      За разбитое окно прилетело знатно. Стивен ничего не портил в доме со времен глубокого детства, когда ноги ощущались нетвердыми, а руки — слабыми. Пачкать и рвать одежду разрешалось. «Конечно, ведь это маме придется выводить пятна от травы, штопать стершиеся штаны, пришивать пуговицы. Не его зона ответственности, значит, ему плевать. Типичный отец».       Тогда наказание удалось снести с достоинством, сравнить себя с «Капитаном Америкой», которого пытали, а он все не выдавал врагам какую-то сокровенную тайну. Комиксы о нем как раз только-только появились на прилавках. Стивену нравился образ нового идеального светловолосого супергероя — такая простая и приятная параллель с собой — в маске, чтобы никто не видел его лица, как ему больно или, например, страшно. Еще нравился щит. Им можно и атаковать, и защищаться. Им можно защищать. «Банальнейшая же метафора, а меня так вштырило. Я даже пробовал мастерить свой щит из крышки от мусорного бака. Странно, что они так похожи… Мне хотелось быть героем. Ну и… для Реджи я им стал».       Больше мистер Флоренс не приходил в детскую по ночам.       «Вероятно, он делал это в других местах. Так-то у него весь дом был в распоряжении. Но в комнату к Реджи больше — ни-ни. Интересно, он понял, что я понял? Думаю, да. У нас никогда не было разговора на эту тему. Ха. А это бы получилось забавно. "Эй, Здоровяк, скажи, ты видел, как я своего сына туда-сюда?" Фу, бля, пиздец».       Вот тогда отношение мистера Флоренса к Стивену изменилось совершенно точно. Внешне все оставалось по-прежнему: вежливая улыбка, закуски под кино, интересные истории с работы, холодный лимонад после игр на заднем дворе. Но вот взгляд из-под аккуратной оправы очков сделался другим. Настороженным и… Чуть более отчетливо ревнивым?       «А я пялился на него в ответ, никогда не отворачивался первым. Почему? А. По телевизору как-то сказали, что у собак, кто раньше перестанет смотреть — тот слабак, и его загрызут. А я вроде как задолбался быть слабаком».       Реджи помощь страшно оценил. Первые дни, когда Стивен не мог ни сесть, ни наклониться из-за побоев, помогал обуваться и разуваться, таскал его портфель на себе. Перед уроками физкультуры, когда все другие мальчишки вываливались из раздевалок громкой гурьбой, медленно стаскивал рубашку и надевал вместо нее футболку, дул на спину. Стивен специально поворачивался, превозмогая боль, чтобы увидеть нелепое лицо Реджи.       А потом случилась война. Вернее, она давно бушевала где-то там, на другом материке. Новости с фронта доносились через барахлившее радио, пузатые телевизоры, те же комиксы про Капитана Америку. Стивен все впитывал с живым интересом. Обсуждал фашистов и их страшные пытки с Реджи, но тот новыми сюжетами для игр не проникался, даже при условии, что всех злодеев накажут, а Стивен в конце даст ему подержать щит, то есть крышку от бака.       Отцы ушли на фронт практически одновременно. Сперва мистер Флоренс, его отправили как инженера для работы с бронетанковой дивизией в Северную Ирландию. Стивен помнил, как горько плакала миссис Флоренс, как ее успокаивала мама, ничего не понимающая ни в инженерии, ни в танках, но слышавшая по телевизору, что ученых берегут и в горячие точки не отправляют. О том, что на тот момент представляла из себя Ирландия, догадывались все, в том числе Стивен, но он благоразумно помалкивал.       «Чего отца туда понесло, я не очень понял. То ли за компанию захотел, чтобы от друга не отставать: он всегда сравнивал себя со всеми своими корешами и по факту дико комплексовал, когда видел, что те лучше него. Ха. А это было несложно. То ли рассчитывал заработать. Как? Да хуй его. В любом случае, он был пиздец как полон решимости и все такое. Так заебал с проводами. Бухал с мужиками с работы, кричал про долг родине и вот это все… Какой, нахуй, родине? Пафосный тупорылый бред алкаша. Он всю жизнь мухлевал с налогами и выбивал себе поблажки. Патриот хуев. Ой, все».       Миссис Флоренс и мама поменялись местами. Теперь первая утешала вторую, каждый день навещала, делилась печеньем, лазаньей, печеной рыбой в лимонах.       «Вот тоже вообще непонятная мне хуйня. Чего мама-то так распереживалась? Мистер Флоренс мудак, но скрытый. А отец… Блядь, да без него нам всем стало легче! Деньги переводил, но никто не орал о том, как они ему тяжело даются, никто не пил, не бил, не зажимался с блядями в машине, пока его малолетний сын бродит по улицам и ждет, пока папаша наразвлекается. Ой, все, блядь!»       Не ясно, кому пришла идея съехаться, пока мужья отсутствовали, но она оказалась отличной. И миссис Флоренс, и мама привыкли готовить на троих, где третий — взрослый мужчина, излишки никуда не девались, плюс им обеим не хватало общения и поддержки, да и боязно, когда всю жизнь живешь с кем-то: сначала под присмотром и защитой родителей, потом супругов. Вместе получалось и расходы с делами разумно распределять, и подбадривать друг друга. Стивен с теплотой вспоминал, как Флоренсы перебралась к ним. Все остались довольны, особенно Реджи.       «Он прям расцвел. Живчик. На ребенка хоть похож стал. Бегал со мной по дому, вопил, лез на дерево. Даже грохнулся с него. Миссис Флоренс, с одной стороны, была в ужасе, а с другой, вроде и рада. Она ж хотела, чтобы он очеловечился. Вот мама точно была просто в диком восторге. Я ж почти перестал драться. Приносил оценки выше "Ди". Иногда "Бэ". По дому помогал. Забавно, и ни одна из них не связала, что мы резко получшали, когда свалили наши бати. Или думали, что мы настолько разумные? Ага, как же. Мне кажется, что… они вообще не думали об этом. Вроде ж дети сыты-одеты-обуты, игрушки есть, чего еще желать, ага?»       Стивен испытывал неописуемый восторг и умиротворение, когда они ложились спать в его комнате. Он видел Реджи, слушал его болтовню о Бэтмене, Зеленом фонаре или Флэше, чувствовал, что вот сейчас Реджи точно в безопасности. Так же думал, и когда пускал его к себе в будку, в отсутствии отца сделавшуюся почти не страшной, а уж стоило Реджи разрисовать все внутри смешными комиксами с дятлом и щенком — и вовсе перестал ее бояться.       «Удивительно. Для кого-то сороковые — это ад. А мы были счастливы. Без дураков. Пока где-то там наших отцов могли запросто угандошить, мы наконец проживали нормальное детство. Парадокс. Хрен знает, нормально ли, что я по такому скучаю. Что считаю то время для себя… В некотором смысле золотым. И что, если б мог, то с радостью бы вернулся. Ой… да все».

***

      Сидеть полностью раздетым на полу со связанными руками — не просто неудобно, но еще и чертовски глупо. Сколько бы они этого ни делали, а уши горели каждый раз как в первый.       — Долго еще? — пробормотал Стивен тихо, потянулся, пытаясь размять затекшие плечи, но сделал себе лишь хуже.       — Ты уже устал? Потерпи, я набросаю еще… парочку эскизов и развяжу. Можешь повернуться? Я хочу еще спереди.       Повиновался. Неловко так. Нет, плечи и запястья ныли по-прежнему, но он не мог перечить Реджи. При всем желании не получалось.       — Сти-ив. Повернись.       И он повернулся. Со скрипом зубов, набрав воздух полной грудью и медленно выдохнув через нос. А Реджи сидел сверху на краю кровати с этим своим блокнотом, ручкой и стаканом холодного кофе со льдом. Стакан стоял на подносе — по факту на обычной деревянной доске для резки, на которой никто ничего почему-то не резал — в нем позвякивал подтаявший лед. Стивен догадывался, что будь в комнате хоть чуть-чуть больше шума, он бы, наверняка, не обратил внимания. Но здесь было тихо: только скрежет ручки по бумаге и редкие команды. «Стив, повернись», «подними голову», «напряги пресс», «а теперь расслабь», «раздвинь ноги».       Реджи не надел трусов. Сидел, как ни в чем не бывало, в одной блузе, ерзал. Чертовски отвлекал. Как Стивен ни старался перевести взгляд на стакан с кофе, на груды одежды, сваленной по углам спальни или на плакат от «Зап комикса» с той странной женщиной с огромными икрами. Стивен даже вспомнил занятное слово, видимо, из гомеровских текстов или еще кого античного: «пышнопоножная», — не был уверен, что оно подходило к рисунку на стене, но все равно продолжал думать, прокручивать слово в голове, разбирать на буквы. Короче, делал что угодно, чтобы не пялиться на Реджи.       — Так не пойде-ет. Ты опускаешь лицо, и поза меняется.       — Да? П-прости.       Реджи усмехнулся, потянулся к стакану:       — Раньше ты был усидчивее.       «Раньше было что-то одно: или я связан, или я голый. Если только мы не… А так я запутался».       — Отсосешь? — сжал волосы у Стивена на затылке.       Можно бы испугаться за их сохранность, но вот Реджи показал свой член и… Сделалось решительно похуй. У Реджи длинный, тонкий и светлый, как он сам, ага, с запахом пачули и каких-то масел. Такой брать в рот — одно удовольствие, не то чтобы Стивен много кому отсасывал, чтобы было с кем сравнивать, просто знал.       Покорно открыл рот, провел языком вдоль всей длины, слегка прихватил губами головку. Почувствовал, как у Реджи от нетерпения дрогнули колени. Тихо рассмеялся:       — Не дразни. Соси, — произнес нараспев и потянул Стивена вперед.       Повезло, что у него полностью отсутствовал рвотный рефлекс. Стивен даже помнил, когда это выяснил. Классе в седьмом, когда нажрался в сопли на какой-то гаражной вечеринке накануне маминого дня рождения. Так тупо, он же точно помнил про праздник, но все равно лакал пиво вместе со всеми, стараясь не отставать от прыщавых собутыльников, если не перепить их всех. Так вот, он надрался и боялся идти домой, потому что знал, что мама не будет спать. Не столько из-за беспокойства за него, сколько из-за необходимости заниматься праздничным столом. В воображении быстро нарисовалась чудовищная картина точь-в-точь как из какой-нибудь назидательной книжки: мама в фартуке поверх домашнего платья, по локоть в муке, усталая, непременно с бигуди — и он весь всклокоченный, красномордый и грязный. Жуть же. Стивен попытался вызвать рвоту в надежде хоть немного протрезветь, но сколько пальцы в рот ни совал, никакого толку не добился.       «Пришлось тащиться к Реджи, просить миссис Флоренс меня пустить. Вот ведь…»       От неаккуратных толчков в горле все же першило. Но так приятно. Стивену вообще нравилось, когда Реджи делался рядом с ним настолько нетерпеливым. Это льстило. Как рука на затылке, как несдержанные стоны. От них Стивен пьянел не хуже, чем от дешевого пойла в гараже. Хотелось еще. Поэтому он натягивался на член с все бо́льшим усердием, до хрипоты.       «Ебать я, конечно, звуки издаю. Стыдно пиздец», — промелькнуло где-то на задворках медленно, но уверенно ускользающего сознания.       — Сти-ив, — выдохнул Реджи протяжно, уперся обеими ладонями в плечи.       Мешали связанные руки. Так бы он его обнял. Кого Стивен обманывал? Сперва бы всего облапал, особенно задницу, а потом бы обнял. Горло драло нестерпимо, до слез, они толком не стекали по щекам, скапливались в уголках глаз, приходилось отвлекаться, смаргивать. Нет, будь руки не связаны, Стивен бы себе сначала подрочил — с него наверняка уже капало — а после полез бы с нежностью к Реджи.       — Стив, вдохни поглубже, — выждав секунды две, зажал ему ноздри.       О да, когда казалось, что жестче быть не может… Но Стивену опять нравилось. Только Реджи умел вести себя с ним так правильно: и грубо, и чутко, и жадно, и бережно. Секс в подобные моменты превращался в лучшее на свете наказание. От него все дурные мысли, воспоминания из детства, обиды — все улетучивалось, в мозгу становилось до гулкого пусто. Единственное, что более-менее волновало: кончит в рот или нет?       Когда нутро свело какой-то особенно болезненной судорогой, Реджи разжал Стивену нос, усмехнулся, медленно отстраняясь:       — Ну отда-ай…       Придержал за плечи, позволяя продышаться и прокашляться. Нежно похлопал по спине. Приятно. Спокойно. Словно за наказанием последовало долгожданное прощение. Без перенесенного унижения и боли вышло бы не так здорово.       «А чего он не кончил?» — рассеянно подумал Стивен, не уверенный, что он сам не… Когда он делал минет Реджи, всегда испытывал нечто такое… Вот есть обычный оргазм, есть сухой, а это какой-то морально-аморальный: доставить удовольствие лучшему другу, взяв по самые гланды.       — Какой ты красивый, — Реджи пригладил ему мокрые от пота волосы.       — Чо? Нарисуешь? — сипло уточнил Стивен и криво ухмыльнулся.       — Не-е… Это сложно поймать. Мне придется все время тебя примучивать. И потом, — смахнул слюну с подбородка Стивена, погладил по щеке. — Ты не захочешь, чтобы такое видел кто-то, кроме меня, ага?       — А-ага, — повторил завороженно.       «Бля, у меня, наверное, пиздец какое тупое лицо сейчас».       А Реджи все смотрел и смотрел, все гладил. Потом шепнул:       — Ты молодец. Я развяжу тебя. И мы продолжим.       Оказавшись на кровати, замешкался. Да, он подготовился и растянулся, пока был в душе, но Стивен все равно считал, что позиция снизу ему не идет. Одно дело самому пальцами помочь себе кончить и быстро уснуть, пока удовольствие не вытеснил нахлынувший стыд. Другое — лежать под кем-то, оттопырив зад.       «Нет, Реджи — не "кто-то", это Реджи, но… бля, все равно неловко. Вот ему такие позы идут. Он в них… красивый, а я, ну…»       — Краси-ивый, — вдруг очень кстати шепнул Реджи, и Стивен, сам того до конца не осознавая, прогнулся в спине. — Галстук ведь прочный?       — Да, а что-о… О.       Знакомая ткань легла на горло непривычно туго. Стивен обернулся. Реджи сосредоточенно вязал узел, склонившись так, что спутанные цепочки и пряди волос скользнули по голым лопаткам. Щекотно.       — Бли-ин. Никогда не умел делать это как надо…       — Я ж учил тебя.       — Да-а. Ты хороший учитель.       — Уверен? — невольно усмехнулся. — Поэтому ты ничего не запомнил?       — Ага. Чтобы ты учил меня еще. Гото-ово, — Реджи проверил узел, просунул под него два пальца. — Нормально? Сглотни. Ага-а. Молодец, — и ухватил за длинный конец галстука.       Получилось нечто вроде поводка. Сразу стало спокойнее. Неважно, как он выглядит со стороны или как звучит его голос, пока Реджи пристраивается к нему сзади. Поводок работал безупречно: стоило хоть единой дурной мысли зашевелиться в мозгу, как воздуха становилось меньше, и Стивену делалось резко ни до чего. А когда разрешалось дышать опять, голова начинала приятно кружиться, а руки — подкашиваться, так что скоро он бросил попытки встать на четвереньки. Собрался уткнуться в подушку, чтобы хоть так заглушить стоны, но Реджи не разрешил.       — Э, не-е, Стив, нельзя-а. Не грызи. Не, мне не жалко, но задохнешься. Слышишь? Ну, э-эй.       Опять поводок. Звонкий удар по бедру. Чудом не вскрикнул. Длинная ладонь с длинными пальцами… Еще и ногтями прилетело по коже, наверняка до розовых полос. До чего хорошо. Откуда у Реджи столько силы? Вроде ж вон какой хлипкий, а бьет отменно, со знанием дела, с оттяжкой, чтобы колени дрожали еще до шлепка, от предвкушения. А как он трахает. Нет, ну изумительно он трахает, в меру быстро, сперва толкаясь у самого входа, а потом всаживает на всю длину, что аж пальцы на ногах поджимаются. Нет-нет, Стивен никогда бы никому не доверился, кроме Реджи. И дело не только в том, что он стеснялся раздвигать булки перед незнакомцем. Было банально страшно: искать, договариваться, объяснять про свои фетиши. В конце концов открыться кому-то вот с такой уязвимой стороны — уже большое дело, после которого хотелось смачно закурить и отдохнуть, а еще ехать куда-то, снимать номер в мотеле, а после тащиться домой…       «Ну нахер».       С Реджи о подобном хлопотать не приходилось, только лежать и получать удовольствие.       «И не скулить так явно, твою ж мать».       — Сти-ив. Ты тихий, — чувствуется, как Реджи намотал галстук на кулак. — Не сдерживайся, а? Мне нравится. А тебе?       — Д-да! — выдохнул одновременно с очередным ударом. — Да, с-спасибо.       — Молодец, — погладил.       Бережное прикосновение к месту удара — это и больно, и нежно, и жарко, и холодно, и все как нужно и правильно, что не грех и заплакать, а Реджи еще так обнял сзади свободной рукой, потянулся к члену Стивена.       — Сти-ив, — ускоряя толчки. — Ты мой большой молодец. Сделай мне голос, а? Стив, голос.       Скрипнул зубами. Сейчас он бы с радостью сделал что угодно, лишь бы эта изумительная пытка не заканчивалась никогда.

III

      Вот говорят, что «все хорошее рано или поздно заканчивается». Стивена эта житейская мудрость — «Тупость» — страшно раздражала, потому что хорошее всегда заканчивалось рано, порой так неожиданно и больно, что и моргнуть толком не успеваешь.       Отцы вернулись с фронта в середине сорок второго. Тоже почти одновременно. Стоял душный и пыльный июль, когда они с мамой поехали в аэропорт встречать отца. Тот выкатился к ним навстречу в инвалидном кресле. Осунувшийся, худой, плохо побритый и с массивным таким медицинским поясом, который помогал держать кишечник внутри перешитого тела.       «М-да. Выглядел он, конечно, паршивенько. Я его тогда даже не узнал. Он никогда не был красавцем, но хоть было видно — молодой мужик… а там… привезли его прям каким-то незнакомым мне стариком. Слезливым. Разревелся, когда нас увидел. За мать цеплялся. Меня всего обслюнявил. Фу бля. Он был такой жалкий, но… мне его совершенно не хотелось жалеть. А мама прям преисполнилась. Как она с ним носилась. И по врачам, и на процедуры. И массажи ему делала, и ванночки эти ебучие с вонючими мазями. Вот, блядь, любила она, конечно, страдать. Сначала с мужиком-тираном, теперь с развалиной. Ну кайф вообще… Или это я просто мудак? И ничего не понимаю? Не, наверное, так ей жилось попроще. Раньше она была жертвой, неудачницей, на нее показывали пальцем, про нее шептались, ей сочувственно улыбались все соседки, а тут она — героиня! Жена такого же героя, героически подорвавшегося… Все лишние запеканки, кексики с глазурью — все несли ей, у нее спрашивали советов по лечению детей. И плевать, что она по-прежнему черпала все знания из тупых радиопередач и разговоров в больничных коридорах. И совсем уж наплевать, что отец подорвался на своей же мине. Ха. Мина тоже была героическая и очень патриотическая. Ха-ха! Все-все…»       Мистер Флоренс вернулся в Милуоки на две недели позже. Его урну с прахом задержали на таможне из-за каких-то проблем с документами.       «Технически, там как бы и его прах, и прах других инженеров, и остатки танков с бомбой, которая по ним херанула… опять же нормально ли, что мне его тоже не жаль? На миссис Флоренс тогда смотреть было страшно. Там и у меня какое-никакое сострадание включалось. А мама как будто бы ревновала, что миссис Флоренс на какой-то момент стало доставаться больше соседского внимания. Не, она бы никогда не призналась, но просто забавно… это в ее стиле. Хотя мне тогда было решительно не до того».       Реджи о смерти мистера Флоренса долго не рассказывали, чуть ли не до самого дня похорон. Как такое удалось провернуть — загадка. С другой стороны, Реджи про своего отца и не вспоминал, он словно вычеркнул его из головы и жил лучшую жизнь, играя и дурачась со Стивеном. Он не спрашивал «когда приедет папа», «как он» или «где». Миссис Флоренс, вероятно, списывала все на детский возраст и несознательность, а Стивен-то знал, что Реджи просто, наконец, почувствовал себя в безопасности. И то ночью умудрялся вскакивать, плакать ни с того ни с сего или вовсе мочиться в постель.       «А мне приходилось за ним убирать и успокаивать. М-да. "Ах, как они мерцают, как они трепещут"… Вот вам и радости детства, бля».       Поскольку Флоренсы считались образцово-показательной семьей, на похороны пришел весь народ с Клер-Бридж-лейн и, казалось, с трех-четырех ближайших улиц. В маленькой новой церкви, до сих пор пахшей побелкой и лаком для дерева, было не протолкнуться. Стивен помнил, какая внутри стояла чудовищная духота. Виски гудели от смеси тяжелых духов, табака, въевшегося в плотную ткань костюмов и пробивавшегося из-под всего этого напускного лоска запаха пота. Отец растирал лоб мятым платком, мама все время лезла поправить на Стивене галстук-бабочку, затягивала все туже и туже, шипела, чтобы выпрямил спину.       А Стивен искал глазами Реджи и надеялся поскорее убраться прочь, забиться вдвоем в конуру, разъесть на двоих пачку зефира, подпаленного над зажигалкой. Черт, да он бы по сотому кругу про комиксных героев послушал, все лучше, чем это странное мероприятие…       …похороны…       Слово-то какое, неприятное, странное и неестественное. Все пришли нарядные и напомаженные, чтобы засвидетельствовать почтение человеку, а ему уже на все глубоко наплевать.       «А потом еще вся эта болтовня. Вязкая. Какой он был молодец, как он всем помогал и нравился, а ты весь корчишься, потому что, ну, нет. Нет. Он был насильником и говном, что вы мне втираете, ребята? И священник этот еще про грехи затирал, про покаяние и почитание… Ну, фу, бля. А ты ничего не можешь сделать, потому что ты — мелкий пиздюк, твоего мнения никто не спрашивал. Поэтому стой ровно, не сутулься и не трогай злоебучую бабочку. Еще прощание это… Подойти к закрытому гробу, где и тела-то, собственно, давно нет, положить руку на крышку, скорчить скорбную мину. Вспоминаю и думаю, как бы отмазаться от такого мероприятия в старости. Не, меня там, к счастью, не будет. Но все равно… Я бы сдох от стыда по второму кругу».       Детский смех — последнее, что ожидалось услышать на подобном мероприятии. Все затихли, испуганно заозирались. А Реджи прям зашелся, смотрел в собственное искривленное отражение в блестящей крышке гроба и хохотал-хохотал… Наверное, впервые миссис Флоренс выглядела настолько сердитой.       «Ну, она просто не знала, как реагировать, что это была не шалость, а скорее истерика. И опять никто ничего не заметил».       Стивен тогда так растерялся, что, помнится, остаток церемонии честно простоял с невероятно прямой спиной.

***

      — Сти-ив.       — М?       — Ты какой-то грустный.       — Я заебанный. Во всех смыслах.       — Ха-ха, смешно…       Сколько бы он ни возмущался глухо-слепо-немым взрослым раньше, сейчас он потихоньку начинал их понимать. Оказавшись в Сан-Франциско и рядом с Реджи ему ужасно не хотелось думать ни о чем, кроме как о Сан-Франциско и Реджи. Никакая работа, очередная семейная ссора или Кэти из офиса, ничто не имело значения в момент долгожданного отдыха. Душевным терзаниям он предпочел бы сытный обед в какой-нибудь рыбной едальне на пристани и прогулку вдоль берега, но пока сил хватало только на то, чтобы валяться на кровати с косяком на двоих. Конечно, Реджи мог бы выкурить и больше, но при Стивене он вел себя более сдержанно. О том, как выглядели будни Реджи, когда тот оставался один, Стивен старался лишний раз не представлять.       «Мы — самостоятельные и свободные люди, как хотим, так и чудим. Он делает это с особым размахом, но… кто я такой, чтобы ему запрещать?»       Невысказанный вопрос повис в воздухе как облако дыма и так же бесследно растворился где-то под потолком.       Это всегда была самая приятная часть — когда после наказаний со связываниями и поркой, Реджи приносил теплое влажное полотенце, обтирал Стивена с ног до головы, разминал ему плечи, мазал запястья и бедра заживляющим кремом. Тело полностью обмякало, веки тяжелели, но Стивен старался не спать, чтобы насладиться долгожданной заботой.       — Все еще злишься на маму?       — Нет. Скорее на себя, что психую. Короче, мне б твоего спокойствия.       — Ты столько не выдуешь, — усмехнулся Реджи, коротко поцеловал в загривок до мурашек. — Сти-ив. Ты мне говори, а? Звони там. В любое время, ладно? Я всегда тебя выслушаю. Лады-ы?       — Лады, — согласился Стивен, зная, что нет, он не станет звонить, потому что, если Реджи не возьмет телефон, это причинит куда больше боли, чем необходимость справляться с проблемами самостоятельно.       «Если ты не ответишь мне, я буду самым одиноким унылым морским львом здесь на пристани и на всем ебаном свете. Я буду представлять тебя с другими. Ревновать и злиться. А мне так-то надо жить как-то… самому. Не-не, я лучше буду звонить, когда все супер. Чтобы забалтывать и развлекать».       Вновь вспомнился утренний звонок мамы, ее вечные рассуждения о том, как Стивену нужно срочно кого-то искать, заводить семью. Он сглотнул и спрятал лицо в искусанную наволочку, заслонился руками.       — А ты со своей как? — спросил первое, что пришло ему на ум, лишь бы заполнить возникшую вдруг тишину.       — Никак. Так что отлично.       — Чего, прям вообще?       — Ну-у… Мы созванивались месяца… два-три… Ну вот когда ты в последний раз приезжал.       — Почти полгода.       — Да? Ну вот тогда и болтали. Она в порядке. Ее новый муж тоже и… — Реджи замолчал, навалился сверху, прильнул голым торсом к еще влажной спине.       Неловко, Стивен напомнил себе тучного морского льва, которого выбросило на прибрежные скалы, и вот он лежит, дурацкий, лысый и в складках. А Реджи так доверительно прижимался, что… черт, Стивен был готов вот-вот извернуться и потянуться за новыми поцелуями, но тот вновь подал голос:       — Сти-ив… А ты помнишь, что мы завтра идем к Блейку?       — Я надеялся, что ты забыл.       — Да бро-ось… будет весело! И я буду вместе с тобой. Здорово же?       — Ага-а…       «Да нихуя. Я лучше буду с тобой вот так. Гулять, жрать, курить и трахаться. А общаться, еще и с другими ебырями… не-не, я все понимаю, просто это тяжело».       Стивен приложил к губам средний и указательный пальцы:       — У тебя есть еще?       Реджи расплылся в самой благостной улыбке.       — Сти-ив, теперь я тебя узнаю-ю.       — Что? Вштырило? — попытка обернуть все в шутку.       — Не-е, ты просто сейчас старый-добрый Стивен, а раньше ну… — Реджи подполз к Стивену поближе, лег на бок, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Прям мрачный и говнистый.       — Ну спасибо…       — Не-е, я не ругаю. Просто, ну… Жалко тебя. И я не знаю, как помочь. Ненавижу это чувство. Такое бесячее, детское. Я думал, что избавился от него. А вот на тебя смотрю. И… Не.       Стивен приподнялся на локтях, заверил твердо.       — Реджи, ты мне очень помогаешь. Ты есть, и мне этого хватает.       — Как-то редко я тебе помогаю.       — Нормально, — возразил строго и тут же, чтобы как-нибудь смягчить разговор, потянулся к лохматым волосам. — Я ж знаю, что вот, ты здесь. И мне легчает. Да-а, тупые подчиненные не умнеют, стажеры — это вообще пиздец, я тебе потом расскажу, ты охуеешь. Но мне спокойно от мысли, что я в этом пиздеце не один. Так что спасибо.       Реджи, до сих пор слушавший монолог с несвойственным ему внимательным выражением, шутя, толкнул Стивена:       — А говоришь, меня вштырило, — и громко зевнул.       Они соприкоснулись бедрами. Странное ощущение, сейчас внезапно смущающее.       «То есть, да, он каких-то полчаса назад драл меня как суку, но… там все как-то закономерно, а вот мы лежим, и я вроде как права не имею на то, чтобы вот так… трогать и чего-то хотеть», — и все же Стивен положил пятерню Реджи на талию. Желание обладать было сильнее стыда или здравого смысла, в мозгу уже давно запустился обратный отсчет до момента, когда ему придется возвращаться в стеклянный Сан-Хосе, там докупать сувениры для коллег, начальства и — так и быть — для Сьюзен. Ужасная тягомотина. Поэтому Стивен скользнул ладонью вниз по белой горячей коже, слегка сжал ягодицу. Реджи словно не обратил на это внимания, блуждая взглядом по комнате, перебирал цепочки на груди.       — Сти-ив…       — А?       — А расскажи что-нибудь еще.       — Чего тебе рассказать-то… — прижимаясь плотнее.       — А что хочешь, — Реджи растекся у него в руках, близкий, голый и нежный, он обхватил Стивена ногами, это и нравилось, и сбивало с толку, вроде как предполагалось продолжение или?.. — Про стажеров, сестру… ну не хму-урься, про сестру тогда не нужно. Расскажи про племянников. Они же тебя так не злят.       — Злят, конечно, но… да, не так. Они же дети. Они ж не виноваты, что у них мамаша с придурью, а отец — самонадеянный баран.       — Тебе это та-ак знакомо, — рассмеялся на ухо.       Снова мурашки.       — Мне кажется, ты был бы отличным папой.       — Да неужели?       — Да-а, ты заботливый, внимательный, добрый. К тому же ответственный.       — Ага. И зашитый…       — Это тоже признак ответственности. О, я, кажется, нашел, — провел вдоль левой ягодицы. — Тут, да? Ничего, что я бил?       — Абсолютно, — заверил Стивен. — Я так-то на ней сижу.       — Это не опасно же?       — Совсем нет, — а про себя подумал, вот уж от кого, а от Реджи, попробовавшего за жизнь абсолютно все, он не ожидал подобного беспокойства из-за кодировки. — Удобная штука. Лучше, чем таблетки. Их надо самому отслеживать, пить натощак… Да и покупать хлопотно. Хрен знает, привезут из Дании или нет. А тут вшил и пошел.       — Я-ясно. Ну, главное, чтобы тебе было удобно, — Реджи потерся о Стивена носом, то ли засыпая, то ли вот так, между делом, выражая сочувствие. — Сти-ив…       — Ну чего еще? — он приготовился окончательно завалить Реджи и подмять под себя, но тот совершенно некстати спросил:       — А на личном как?       «Да бля».       — Ты это к чему, а?       — Да просто, — Реджи пожал плечами. — Я в курсе, что твоя мама спит и видит, как ты женишься, но сам-то ты, ну… с кем-то встречаешься?       «Бля, ну вот на кой, на кой ляд он спрашивает о таком, когда мы буквально тремся членами? Черт возьми, я никогда к этому не привыкну. Что у него с этим все так … запросто. Как про погоду поболтать или вроде того».       Захотелось уйти. И от темы, и с кровати, или хотя бы прикрыться чем-нибудь.       — Делать мне больше нечего, — ответил хмуро, наверное, со стороны даже сердито, у Стивена плохо получалось себя контролировать. — Не, я занят, я работаю. А когда не работаю… последнее, что я хочу, это кого-то искать и что-то там… не важно, — приподнялся. — Давай я пожрать принесу, а? А то чо… Андреа зря старалась… — подхватил с пола белье, майку.       Как бы между делом тоже решил уточнить:       — Ну, а ты?       — А что я? — спросил Реджи, запрокинув голову так, что волосы разметались по подушке.       «Красиво, зараза. Вот чего он?»       — Один? Или там есть кто… — «Блейк этот ебучий, например. Сука».       — Ну-у, — задумчиво болтая ногами. — Я всегда один, когда ты приезжаешь. Ну, ты знаешь, а так… да, в принципе, да. Мне некогда. И все эти отношения — это так ску-учно. И тяжело-о.       — Чего ж тут тяжелого? — переспросил Стивен и впрыгнул в штаны, специально развернувшись при этом спиной, чтобы перестать так откровенно пялиться на взмахи стройных стоп и заодно скрыть глуповатую ухмылку.       — Ой, да дофига-а. То есть я не против поболтать там, зависнуть вместе-е… У нас полно милого народу, особенно среди молодых. О-о, я тебе потом девушку Андреа покажу, она такая клевая-я и талантливая-я… Но вот как-то притираться… Зачем? И потом, ну… Ну я же для такого совсем не подхожу, ага?       Стивен обернулся. Реджи перевернулся на спину и пристально смотрел на него розовыми глазами. От того не совсем понятно, он расстроен или просто укурен? Наверняка, у самого Стивена рожа не лучше.       «Вот чего он прибедняется? Все с ним в порядке. Красивый, популярный, творческий. Его хотят примерно все. Другой разговор, что он никого не хочет. А почему? Странно все это. Неправильно, и надо бы мне все прекратить, — в ушах вновь зазвучали слова мамы о семье, стало еще и противно. — Ладно-ладно, это все потом…» — малодушно наврал сам себе, а вслух заверил:       — Сходим мы к этому Блейку. Но если он будет выпендриваться, я ему всеку.       Реджи рассмеялся:       — Сти-ив, он точно будет. Но-о… спасибо.       — За что?       — Мне с тобой тоже легче. Ладно, — лениво сползая на пол. — Пойдем есть фахитос.       «Какое это все гадство. Я реально хочу ему помогать, но делаю хуже. Себе так точно. Надо это все прекращать».

IV

      А дальше… дальше взрослые сделали вид, что все в порядке.       «Ненавижу, блядь, когда так делают».       У родителей случился какой-то новый виток в отношениях. Отец скоро вылез из инвалидного кресла, перестал быть таким блевотно-сахарным, принялся ворчать, мол, приготовили ему не то, подали не так, вообще все его раздражают и мучают, естественно, назло.       «Ну, хотя бы больше руки не распускал. Врачи ж сказали — надо себя беречь. Вот он никого и не пиздил, чтобы не переутомляться. Бедняжечка».       Кроме того, отец стал капризным и мнительным. Чуть что — он ложился умирать, звал жалобным голосом маму, а та и рада была бежать сломя голову, ухаживать, жалеть. Сьюзен появилась в их семье быстро.       «Отец так преисполнился тем, что у него теперь есть дочка. Совсем размяк. Хотя раньше, я ж помню, все носом воротил. Шутил с мужиками, что не забрал бы маму из роддома, если бы та не родила ему наследника. Ну мудак же. А тут бухать с мужиками больше нельзя, драться и ебаться с кем попало тоже, никто ж не дает инвалидизированному уебану. Сразу куча свободного времени появилась, чтобы вырезать из дерева кукольные домики и играть с дочуркой».       Стивен с изумлением наблюдал за тем, как Сьюзен окружили заботой, игрушками и непрекращающейся похвалой. Встала — молодец. Пошла — умница. Кашу доела, плевать, что с воплями-соплями и дракой — чудо, а не ребенок. Естественно, ни о каком ремне или будке и речи идти не могло.       «Любимица. Папино счастье. Они, кстати, по итогу-то похожи. Оба эгоисты и скандалисты. Чуть что не по их — ор. Обожают позу жертвы. Бля, да с них портреты домашних тиранов один кайф писать. И где все эти Розентали, Эйллоны и эти… Эзрины? Вот строчили бы свои вонючие текстики, глядя на нашу семейку. Ха».       С одной стороны, Стивен мог вздохнуть с облегчением: от него окончательно отстали, теперь у родителей появился нормальный ребенок, с которым — о, чудо! — получалось вести себя нормально.       «Самое смешное, что выросла-то она той еще сучкой. Зажравшейся и наглой. И родителей-то она по итогу не то чтобы сильно любит. Скорее она разрешает им себя любить и страшно бесится, когда ее прихоти не исполняют по первому писку».       Но с другой стороны, Стивена эта разница в отношении очень злила. Вид материнской любви или отцовского внимания, ему никогда не достававшихся, вымораживал. Вообще к средней школе Стивен полностью состоял из ненависти, такой холодной и закостенелой, будто она стала его вторым скелетом. Ненавидел всех: семью, учителей, одноклассников, прохожих. Часто Стивен представлял, как с разбегу бьет отца прицельно в живот ногами, или как хватает Сьюзен за волосы и трясет, чтобы та перестала, наконец, орать, и все это на глазах испуганной мамы, она же не ожидала, что Стивен запомнит все отцовские приемчики. Хотелось швырнуть в физрука мячом, столкнуть с лестницы отличников-выскочек. Сделать что-нибудь, чтобы другим тоже стало больно.       «Слава Богу, мне хватало мозгов, чтобы понять — это путь в никуда. И никто ни в чем не виноват. Ну то есть, да, виноваты-то все, но тупой акт насилия ничего не исправит, скорее уж наоборот. Поэтому терпел. На футбол вон записался, чтобы иметь законные основания толкать-пинать и швырять других людей».       Вот разве что Реджи оставался для Стивена светлым пятном.       «У него все тоже тогда через жопу шло, просто по-другому».       После смерти мужа миссис Флоренс устроилась работать в детский сад, занялась благотворительностью. Она устраивала сборы, организовывала уличные ярмарки и спектакли.       «Короче, очередная Монтессори. Занимается чужими детьми, насрав на своего».       Реджи, оказавшись предоставлен сам себе, забил на учебу, остатки кружков, спорт. По сути, его перестало что бы то ни было интересовать, кроме рисования. Он мог легко сказаться больным, чтобы пропустить школу и весь день пролежать с альбомом в кровати. Вылезал из-под одеяла, только когда Стивен, вернувшись с тренировки, стучался к нему в окно.       «Совсем одичал. Я-то надеялся, его папаша того — и ему легче. А вот нихуя».       Если собственная жизнь и отношения с семьей волновали слабо, то вот за судьбу Реджи хотелось как-то побороться. Стивен вытаскивал его на тренировки, матчи, брал с собой в игровые залы, кино. Знакомил с парнями из команды.       Реджи дичился. На футболистов смотрел исподлобья, шепотом просился обратно домой.       «С маманей его тоже мирил. Да они, по сути, и не ссорились никогда… просто… бля, ничего и никогда там не было "просто". Просто ну… да бля! Он от людей шарахался, особенно от мужиков. Сверстников… да тоже недолюбливал, на девчонок никакого внимания не обращал, а вроде как пора. Волосы стричь отказывался, все шею прикрывал. Зимой и летом ходил в свитерах, потел, но не снимал. И это не весь список странностей, а мне уже тревожно. Куда ж миссис Флоренс-то глядела?».       — Стив, ты не понимаешь, она же занята, — вздыхал Реджи всякий раз, когда их разговор скатывался к недоуменным расспросам Стивена «ну как так-то».       Обыкновенно такое случалось после третьей сигареты, выкуренной на заднем дворе.       — Я реально не понимаю. Ну ладно мои, они тупые. Не-не, ты даже не спорь, Редж. Тупые. Но твоя-то…       — Ей некогда. У нее сейчас выставка. Дети из приюта нарисовали летние пейзажи. Она очень старается.       — А ты там выставляться будешь?       — Нет. Куда мне… я же пейзажи не очень. И это ребятам надо, а я тебе все покажу.       «Он никогда не умел врать. И улыбался еще всегда так вяло… по нему прям видно было, насколько ему на самом деле нужно, чтобы миссис Флоренс его заметила и оценила, и насколько он себе не разрешал даже мечтать о таком внимании».       Стивен в такие моменты мечтал о справедливости. Себя он мог успокоить жестокими фантазиями, пивом или украденным «Мальборо», дрочкой на худой конец, но вот для Реджи безумно хотелось отыскать по-настоящему правильное решение всех проблем, чтобы в конце, как в книжках, все жили долго и счастливо. Ни опыта, ни воображения не хватало ни на что свежее, поэтому Стивен из раза в раз приставал к Реджи с однотипными предложениями.       — Может, ты ей сам расскажешь?       — Не-ет! Нет, ты что, нельзя. Она же думает, что все в порядке. Что я в порядке и…       — Но ты не в порядке.       — Я почти… Нет, я не хочу, это будет жестоко. Ей и так тяжело, а тут еще выяснится, что я ненормальный.       — Да чего ты-то ненормальный? Это отец твой ебанутый, чтоб он в аду горел. Ты-то вообще не виноват!       Стивен быстро закипал.       «И зачем? Вот уж кто из нас двоих ненормальный. Все равно это ничего не меняло, а Реджи меня еще и успокаивал. Благодарил за что-то».       — Ну хочешь, я скажу? Мне она поверит. Я без деталей, просто… — и встречая в глазах Реджи тихий ужас, Стивен покорно кивал. — Хорошо-хорошо, — «Да нихуя» — Я — могила.       Иногда, чтобы отделаться от воспоминаний, Стивен принимался рассуждать с Реджи о будущем.       — Чего делать-то дальше будешь? Ты ж круто рисуешь. Пойдешь учиться на художника? А чо. Будешь в музее висеть. Понял, да? Прям весь. Ха-ха… Или будешь других учить. Тех же детей вон…       Но строить планы Реджи тоже боялся. Он на все однообразно пожимал плечами, бубнил что-то вроде:       — Не уверен, что это кому-то надо.       Или:       — Не уверен, что смогу.       Или еще хуже:       — Не уверен, что хочу. Я часто не знаю, чего я хочу. И хочу ли вообще… — обычно здесь Реджи вновь натянуто улыбался и доставал альбом. — Посмотришь? Я нарисовал Руди.       Конечно, Стивен после такого с неистовым энтузиазмом лез разглядывать каждый карандашный набросок или комикс, сочиненный впопыхах в школьном автобусе, расспрашивал про других персонажей, в них легко угадывались реальные люди из их школы или с улицы. Стивен хвалил все и радовался, когда на лице Реджи возникала нормальная, не вымученная, улыбка.       «Я считал, что это моя обязанность. Наверное, единственная обязанность, которая мне по-настоящему нравилась».       Стивен не только поддерживал Реджи, но и всеми силами старался его расшевелить. Если Реджи ничего не хотел, то Стивену хотелось за двоих всего и сразу. Порой он представлял себе, что вот у них вдруг случилось много денег, они сели в красный «Форд» и уехали из Милуоки далеко-далеко.       «…и мы путешествовали по штатам. То уходили в горы, как японские монахи, сидели там и слушали шум воды, то спускались вниз в цивилизацию, кутили, шлялись по казино. А. И при этом я — профессиональный спортсмен, а он — дороженный художник. Дурость та еще. Но разумное зерно в моих хотелках все же имелось: чтобы осуществить это все — нужны деньги. А чтобы были деньги, надо учиться и пахать-пахать-пахать…»       Как бы ни злили учителя с одноклассниками, Стивен продолжал ходить на занятия, выкладывался по полной на тренировках, по выходным подрабатывал в магазине, где прежде воровал сигареты.       «Тогда уже стоило догадаться, да? Я ж за ним прям ухаживал. У меня проблем не было, просто потому что злой, я мог стать чьей-то проблемой. А так-то очевидно, что я в него по уши втрескался. Редкостная стыдоба. Я ж и тогда догадывался, что вел себя как-то странно. Не "по-дружески", не "по-мужски". Но мне было так важно, что у меня есть Реджи и что он, блядь, одним своим существованием делает меня похожим на человека, что… ой, все нахуй».

***

      «Мы взрослые люди. Мы друзья. А я — идиот с идиотскими чувствами. И на самом деле нас связывает привычка. Нам удобно вместе, мы многое пережили, мы кучу всего друг про друга знаем личного. Иногда чересчур. Короче… мне надо вправить себе мозги. И будет… правильно. Да-да. Отличный план. Как раз вот сейчас я как следует оттянусь, все отпущу и…»       Сегодня суббота. Они провалялись до полудня в кровати. Реджи лежал у Стивена на груди, даже не пошевелился, когда к ним зачем-то заскочила Андреа, завернувшись в маленькое полотенце.       После плотного обеда — Стивен привык, что после марихуаны его здорово пробивало на голод — шатались по городу. Закупались полезными вещами. Это было нечто вроде традиции: всякий раз приезжая в гости, Стивен проводил инвентаризацию очередного жилья Реджи. Тот почти не упирался, послушно выбирал утварь, мебель или бакалею с консервами, безуспешно порывался платить за себя сам. Отвлекался на магазины с одеждой. Стивен совместил приятное с полезным: прогулялся и затарился подарками для близких. Маме — шляпку и комплект украшений с перламутром. Сьюзен — платье. Роджеру — дорогую бутылку. Племяхам — плюшевые игрушки.       «Чо отцу дарить — без понятия. Да и желания ноль. Ладно, соображу. Главное, что Реджи одет-обут. И дома у него не совсем бардак. Хорошо он придумал жить с этой Андреа. Она толковая. Надо и ей презент оставить. Неловко. Она меня вон сколько с голой задницей видела, ей полагается компенсация… ладно, я за Реджи спокоен. Или нет? Ведь получается, что я ему без надобности, раз он сам справляется. Или хорошо находит толковых людей вокруг и…»       — Сти-ив, — Реджи потянул его за рукав рубашки.       Стивен вздрогнул. Так. Собраться. Сейчас поздний вечер. Они побросали покупки дома и побрели по ночному городу в гости к Блейку.       «Чтоб он провалился».       — Чего?       — Лицо. Оно у тебя о-очень свирепое.       — А? Да? Я просто это… готовлюсь. Про то, что я всеку Блейку, я пошутил. Буду с ним пуськой.       — О, поверь, это лишнее. А то он решит, что он тебе нравится. А он и так уверен, что его все ждут и хотят, — лукаво подмигнул. — Просто будь собой, ладно?       — Боюсь, тогда я буду ужасно скучным.       — Не-ет. Стив, ты классный! Ты строишь, руководишь, играешь… ну, играл. До колен. О! Помнишь, ты меня водил к своим футболистам?       — Не то чтобы они были прям мои…. — отчего-то смущенно возразил Стивен.       — Неважно! Помнишь же? Во-от. Ты мне тогда говорил: иди через «не могу», по крайней мере, пройдешься, пожрешь и отвлечешься от своих мыслей.       — Я реально так говорил?       — Да-а. Теперь моя очередь. А то я тоже волнуюсь.       — Ты? За меня?       — Ну да-а. А то ты вон… — Реджи тряхнул головой, поправил лохматую челку.       «Такой подростковый».       — …все время занят, работаешь, с семьей возишься, ко мне ездишь. А на себя времени и сил вообще не…       — Э, — перебил Стивен. — Ну так-то к тебе я летаю не потому что должен, а потому что хочу.       — Я в курсе, — Реджи оттянул ворот рубашки, красуясь свежим засосом.       — Да иди ты в жопу.       — Я там бы-ыл…       — Блядь, — Стивен поспешно прикрыл рот, пряча глупую улыбку. — Редж, это пиздец тупо… — «Мы реально как подростки» — Но я серьезно. Я приезжаю к тебе, потому что мне это важно.       — Я зна-аю. И я рад, — застегивая ярко-розовую рубашку на верхние пуговицы. — Поэтому я хочу, чтобы ты со мной сегодня потусил. Художники и писаки бывают невыносимыми. Но-о… только если они болтают про себя.       — Тебе с ними нормально?       Реджи вскинул брови:       — Ты боишься, что меня обижают? Заступишься?       — А то. Ты только скажи.       — М-м, — протянул тихо. — Стив, это мило, — и прибавил шаг.       «Непонятная интонация. Не знал бы его, решил бы, что он заигрывает. Или да?.. Не. Не, бред. Это же не шутки про члены-жопы, это что-то более… более…»       Стивен слегка отстал от Реджи, рассеянно скользнул взглядом по витринам баров и магазинов, где в полумраке мелькали их отражения.       Он — сутулый, грузный, с щетиной и в мятом. И Реджи — нарядный, тонкий и звонкий из-за браслетов, гремящих на всю улицу. Их дуэт ощущался настолько неправильно, что хоть смейся.       Реджи, пусть и нелепый травокур, зато вольный, честный со своими желаниями и друзьями, такими же свободолюбивыми блядунами и блядями. А Стивен… он не сумел за все эти годы найти никого похожего на Реджи, заработал проблемы с печенью и зачем-то позвал Кэти на свидание.       «А она мне даже не нравится».       Ему нравился Реджи. Очевидно. Но Стивен слишком труслив и жалок, чтобы признаться вслух и рискнуть тем, что они называют дружбой, и поэтому он покорно идет по ночной улице на творческую попойку, где каждый второй — бывший Реджи.       «Или нынешний. Или будущий. Еще лучше. Ой… все… Все, хватит, пожалуйста».       — Сти-ив! Не отставай.