Птицы и птицеловы

I

      — …а вообще это пидорство какое-то. Разве нет?       — Нихера себе. А в зубы? — совершенно беззлобно пригрозил Степан, дернул Гену за ухо, как раз за то, где висело серебряное колечко.       — Ай. Да я ж не в том смысле. Мужскую любовь я уважаю. Еблю…       — Ген.       — …понимаю. Но ты ж сам ржал, когда я запаривался со всякой романтикой для Машки. И называл это пидорством.       — Э не, не перекручивай. Романтика для любимой женщины, особенно для многодетной матери — это святое. Звать меня, чтобы я надувал полсотни шаров в свой выходной — вот это пидроство.       — Их было всего тридцать… ты еще и лопнул несколько штук, а мне приходилось врать, что ты что-то уронил. Знаешь, как сложно выдать хлопок за удар? Ладно, черт с тобой. Бушь? — Гена покачал перед носом Степана электронной сигаретой.       Такой завлекательно-яркой, желтой, что рука сама собой потянулась, как к конфете в нарядном фантике. Степан с трудом, но все же совладал с собой:       — Не, Геныч, лучше не надо.       — А чего так?       — Мы вроде как… бросаем.       — «Мы»… Вместе с Ваней типа?       — Ну вроде как… да. А что?       — М-м, — протянул тот. — Похвально, — и выдохнул облако с запахом тропического микса. — Это что ж получается, у вас вроде как все серьезно?       Степан пожал плечами. Сам до конца не понял собственного жеста: то ли ему стало так неловко от вопроса Гены, то ли сделалось зябко от октябрьского злого ветра. Здесь, в центре, он правда ощущался как-то иначе, нежели в его родном районе хрущевок, «Вишенок» и «Магнитов», соседствующих с полуподвальными мастерскими и парикмахерскими, которые так и назывались «Мастерская», «Парикмахерская» и т.д. Последние иногда еще дополнялись какими-нибудь женскими именами, встречающимися разве что на таких вот нелепых вывесках и иногда в порно: «Анжелика», «Виола», «Эльвира».       «Ладно. Это уже стереотипы. Так-то "Виола" — это еще сыр и Тараканова. И "Эльвира, повелительница кошмаров"… Она вообще ни разу не про порно. Анжелика… Вот на вскидку так ничего… А, не! "Анжелика, маркиза ангелов"!».       Гена толкнул в бок:       — Ну-у?       — Баранки гну. Чего ты лезешь с таким посреди дня и на трезвую?       — Так мне ж интересно… Так всерьез? Хотя… — тот усмехнулся, снова задел локтем, но куда мягче. — Когда ты был серьезным, да?       На подобные слова можно было бы обидеться, но Степан не стал. Он догадывался, что Гена ничего плохого не имел в виду.       «Только то, что я тракторист-приколист и у меня все не как у людей».       Вообще у них с братом существовало негласное правило: о личном без нужды много не трепаться. Исключая те моменты, когда личное вот-вот грозило стать публичным, как та же свадьба Гены.       «…и-или когда происходило нечто из рук вон плохое. "Невыдуманные истории, о которых невозможно молчать". Тогда погрустить вслух это нормально. Даже полезно. А когда все хорошо… Ну зачем оно ему? Да и мне. Гена вон про свое "люблю-не-могу" жене пусть рассказывает, а я со своим… сам разберусь».       — А мы за чем-то конкретным идем? — поинтересовался Гена, после очередного порыва ветра натянул шапку до самых мочек, чтобы уж точно защитить бритую голову.       Лысеть в районе двадцати восьми — это у них семейное. Степан четко запомнил, когда у отца появилась плешь на затылке. Деда без нее он как будто даже на фотографиях не видел. Ему самому в некотором роде повезло: он лысел с висков, а потому мог особенно не переживать.       «А Гена вон медлить не стал. Херанул все подчистую машинкой на последнем курсе. Так и ходит с гладким черепом, блестит… Хе. Жена, помню, расстроилась».       Степан по привычке потянулся к волосам, чтобы взъерошить их и как-нибудь выудить оттуда хорошую идею, но вовремя вспомнил про стайлинг, щедро нанесенный Ваней, быстро спрятал обе руки в карманы. Поднял взгляд к пасмурному небу.       — Мы идем за подарком в Депо.       — Это я сообразил. А дарить-то чего будешь?       — Что-то… Необычное. До чего я б сам не додумался. Понтовое.       — И, видимо, дорогое, да?       Степан отмахнулся:       — Нормально. Осилю. Мне один коллекционер скинул кресло девятнадцатого века. Вроде как из юсуповской усадьбы…       — Ты взял халтуру?       — Да, а чего?       Гена явно был впечатлен:       — Ты всегда говорил, что коллекционеры — сумасшедшие.       — Да. И этот примерно такой же.       — Тогда зачем? Из-за Вани? О-балде-еть…       — Ну дата как-никак, — пожал плечами Степан.       Ему внезапно понравилось, с какой интонацией он это сообщил:       «Так ответственно, что прям искры из глаз».       Гена, по-видимому, тоже впечатлившись, закивал:       — Ла-адно. Вместе сообразим чего, не ссы, — и похлопал по спине. — Но прикол, конечно. Чтоб ты и запаривался над подарками. И ладно на праздник, на годовщину!       — Не понял. Ты сам на день знакомства Маше подношения делаешь.       — Ну так я женатый.       — Э, не. Когда неженатый — тоже! Ты у меня еще занимал…       — По малолетству! И все отдавал. И тогда я был почти-женатый… Ты понял, короче. Не-е. Ты изменился, дядя Степа. Серьезно так. И влип. Прям по полной, — выпустил очередной залп сладкого пара.       «Ну влип и влип… Чего бубнить-то?»

***

      Они встречались с Ваней ровно год.       На целый год дольше, чем Степан предполагал.       «Ну где Ванютка, а где я?»       Нет, с самооценкой у него был полный порядок. Он не отрицал своих недостатков, но точно знал, что достоинств у него тоже хватало: спортивный, веселый, рукастый, не ревнивый, — а главное, что у него получалось их правильно подавать. Просто они с Ваней жили в совершенно разных мирах и то, что их свел Дима — чудо.       Степан отлично помнил их первую встречу. Он тогда слегка перебрал с настойкой — «Что поделать, если у Димы они такие вкусные и злые? А он, щедрый, по случаю праздника весь погреб вынес» — осмелел, поэтому и подошел к Ване чуть ближе, чем следовало. Не чтобы приставать, нет, просто так… рядом постоять, полюбоваться. Тот, перекинувшись для приличия со всеми парой фраз, спрятался в углу гостиной и трагично уставился себе под ноги. В какой-то зеленой блузе с бантом на шее, бежевых брючках. Сочетание странное до невозможности, но на Ване — загляденье.       «И эти его локоны. Ну чисто этот как его… Повзрослевший Бьерн Андресен. Такой же несчастный и всеми замученный. Хочется взять и утешить с разбегу».       В тот вечер Степаном двигало искреннее, пусть и с характерным духом настойки, желание помочь. Как-нибудь отвлечь от мрачных мыслей, которыми, естественно, Ваня тогда с ним делиться бы не стал.       «И правильно сделал, я б ему советов надавал. А они у меня и трезвого… фиговые».       Ваня смотрел на заботу со странной эмоцией, застывшей на худом лице. А Степан все говорил-говорил-говорил… Про то, как спускался по реке на байдарке и, естественно, перевернулся, как ездил в велотур по Японии и умилялся с местных бодреньких пенсионеров, как поднимался на Килиманджаро и страшно обгорел.       «Я его то ли раздражал, то ли смущал, то ли все же веселил. Ну, по крайней мере, он больше не выглядел так, будто вот-вот заплачет… Значит, я со своей задачей справился».       То, что он умудрился среди всей болтовни обменяться с Ваней номерами, Степан забыл напрочь. Проспавшись, своих порывов устыдился, но посчитал, что ситуация послужит ему уроком: не лезть к незнакомым людям, даже из благих побуждений. Образ Вани периодически вставал перед глазами, особенно в момент, когда приходило начальство или наставало время спускаться в метро и трястись в душном вагоне до дома. Тогда фантазии о печальном мужчине, замершем посреди всеобщего разгула, скрашивали серые злые будни. Порой мерещился аромат Ваниного одеколона: что-то сахарно-цветочное, почти приторное, но все равно приятное. Запах настигал Степана то в залах Третьяковки, то в мастерской, то на улице, то на балконе квартиры, куда он выходил покурить или покрыть лаком очередную раму. Внезапно расцветающие и так же внезапно увядающие розовые бутоны из ниоткуда возникали до того спонтанно, что Степан успел убедить себя, что это — обонятельная галлюцинация.       Однажды посреди монтажа выставки ответил на звонок, весь пыльный и раздраженный:       «У аппарата».       На том конце телефона услышал взволнованный щебет:       «Это Ваня, Ваня Навагин, с дня рождения Димы Флоринского, помнишь?»       Степан удивился и сразу решил не раскатывать губу. Потому что, наверняка, это какая-то ошибка, или Дима, по доброте душевной, разболтал, что Степан не только классно вешает картины, но и чинит-красит-паяет. Ну а дальше… Все как-то само собой завертелось. Да, именно так. «Само». «Собой». И «завертелось». Другого объяснения тому, что между ними произошло, Степан подобрать не сумел.       Ему всегда нравились творческие люди: артисты, музыканты, поэты, художники… тот же Дима со своим бурлеском и клоунадой, да, сочетание странное, но красиво же! Вот и Ваня, колдуя над чужими прическами, тоже занимался искусством и в некотором роде сам являлся его воплощением. Все эти вычурные наряды, гремящие браслеты-цепочки, массивные кольца, приметные серьги…       «На нашу прогулку он пришел без них. Оно и понятно. Сокольники облагородили, но народ-то бродит там тот же, что и при Лужкове».       Степан вспомнил, что когда оказался в Ваниной гардеробной впервые — а пустили его туда довольно скоро — почувствовал себя в магической лавке. В глазах рябило от пестрых тканей, все хотелось трогать, перебирать, нюхать, но Степан догадывался, что все здесь было эксклюзивным, винтажным и стоило невероятных денег. Ваня же напоминал в своих владениях волшебника, а когда возился с волосами Степана — всамделишнего чернокнижника. Иначе как объяснить, что после какой-то стрижки получилось визуально помолодеть лет на пять-семь?       Поначалу Степан считал, что по-прежнему выполняет в их спонтанном дуэте роль эдакого балагура. Ведь Ваня еще на первом неудавшемся свидании обозначил список проблем: сорок четыре года, почти сорок пять, недавно закончившиеся отношения, ссора с подругой, проблемы с матерью, внутренний кризис…       «Набор — врагу не пожелаешь. То есть нет, возраст — не проблема. Вернее как… Его возраст — не проблема для меня, а уж что там у него… Чужая душа — потемки, вот это все».       Поэтому Степан опять развлекал. Водил Ваню по городу, показывал смешные кафешки, потаенные секонд-хэнды — спасибо жене Гены! — неприметные дворики в центре с красивыми палисадниками и внезапными скульптурами или памятниками где-нибудь посреди клумбы. Сыпал всякими забавными фактами. Про птиц, зверей, исторических личностей. Причем Степан бы слукавил, если бы сказал, что в процессе не получал от своей роли шута удовольствия. Ему просто казалось вполне достаточным удивления, с каким Ваня слушал его истории про дельфинов, акул и тюленей. Или то, как в момент сосредоточенного выбора — какую рубашку купить: малиновую или зеленую? — тот хмурил идеальные брови. Или как после долгой пешей прогулки на лице Вани замирала смесь усталости и умиротворения.Все-все-все дарило Степану такое шикарное настроение, что его хватало аж на целую рабочую неделю. Делались безразличны придирки начальства, не тревожили очереди в метро, не огорчал закончившийся лак для дерева накануне дедлайна…       Почему и как однажды вместо обычного рукопожатия и вежливого «до встречи» Ваня взял и поцеловал его, Степан так и не понял. Изменило ли его это? О нет, нет и еще раз нет.       «Уж я-то себя знаю».

***

      У Степана была очень четкая позиция на этот счет: никто никого не меняет, не перекраивает и не исправляет. За каким человеком ты начал ухаживать, с таким и изволь уживаться в дальнейшем. Ну и про себя не забывай, не давай в обиду, если вдруг тебя насильно переодевают, сажают на диету или, еще хуже, запирают дома и отнимают походный рюкзак — это верный знак, что пора валить.       Отчасти Степан любил творческих людей за то, что те плевать хотели на других. Занятые собственной реализацией, попросту не успевали всерьез взяться за перевоспитание нелепого Степана. А еще они, скорее всего, сами того не осознавая, выпячивали все свои шикарные плюсы и очаровательные минусы, что приводило Степана в совершенный восторг. Он-то давно знал, что ему нравилось созерцать, будь то закат на море, рассвет в горах или посиделки художников-поэтов-артистов.       Ваня вел себя как типичный человек искусства, не в обиду сказано, у Степана просто уже был наметан глаз и выработана соответствующая тактика: слушать-хвалить-вдохновлять и по возможности кормить, потому что эти творческие часто забывают о такой банальности, как прием пищи. Разумеется, у Вани имелись свои уникальные черты. Вроде одержимости красивыми вещами, всякой косметикой с незнакомыми названиями, нетерпимости к любым спорам и поистине детской ранимости. Все вызывало блаженный восторг. И, разумеется, ничего из этого не хотелось нарушать. Ваня тоже никак в жизнь Степана не вмешивался. Вроде бы…       «Ну вот постриг он меня, да. Но хорошо ж подстриг. И с моего разрешения. Ну, курить… Он вообще мне предложил. Вернее как, он обмолвился, что хочет снова попробовать бросить, я его поддержал. Выходит, что это вообще мое решение. Да и разве это плохо? Очень даже хорошо. Здоровее будем. И чего Гена болтает, что я где-то меняюсь? Вот ведь засранец, совсем обнаглел. Как стал многодетным, возомнил из себя невесть что… таскается за мной, мозги компосирует… а, черт, это ж я его с собой позвал».       Гена был нужен не только для моральной поддержки. За годы брака у него появилась насмотренность в одежде, аксессуарах и прочих не очень понятных Степану вещах. Что важно, он любил разглядывать чужие луки, даже выучил это слово, но вот как одеться так, чтобы рубашка-штаны и какая-нибудь дополнительная тряпка перестали быть просто вещами и заиграли вместе красивым ансамблем… Этого Степан пока понять не сумел.       — Что б ты без меня делал? Снимал штаны и бе…       — Нет. Вот так я бы точно не делал. Это херовый подарок. Во всех смыслах.       Им повезло, уже на первом этаже в Депо нашелся модный бутик. Буквально выпрыгнул на них с музыкой, прямиком из двухтысячных, с цветастыми баннерами, кричащими о скидках, и несуразными скульптурами в виде огромных райских птиц на входе.       «Это типа гипс? Ну да. Гипс, покрытый золотом. Весь в пузырях… Страшно как», — интерьер как более-менее ясная тема так увлек Степана, что Гене пришлось его снова толкать.       — Ну. Выбирай.       Очень не хотелось обращаться к консультанткам, молодым и нарядным, с настолько ответственными минами, что Степан на их фоне почувствовал себя заблудившимся мальчиком. Не любил он пафосные магазины. Вспомнил, как ему было отлично на родной Семеновской в полуподвальном секонде: спокойно ищешь свой размер, попутно болтаешь с местными завсегдатаями. Бабушками-модницами или чудаковатыми мужиками. Настроение поднимаешь. А тут…       — Сте-еп.       — Да-да, а… Что?..       — Это тебя спросить надо. Чего ему вообще… нравится? — уточнил Гена.       Степан благодарно кивнул на то, что тот не стал распространять вопрос и смущать их обоих дальше.       Что нравилось Ване?       Действительно, а что? Степан потоптался на месте, блуждая растерянным взглядом по вешалкам с пиджаками-рубашками-кофтами.       Что нравилось Ване?       Чтобы его будили чаем и бутербродами. Обыкновенно он уходил на работу сильно позже Степана, но все равно просыпался, с явным трудом выходил в прихожую, желал удачного дня, просил позвонить… Каждый раз улыбался, когда замечал из коридора оставленный на кухне завтрак. Степан удивлялся:       «Эка невидаль. Мне ж не сложно. И потом я готовлю нам обоим одновременно. А он меня вплоть до обеда в сообщениях может благодарить. Мол, было вкусно. Ну да, я профессионально режу колбасу и завариваю чай в пакетиках. Смешной».       Еще Ваня любил, когда его встречали с работы. Причем Степан сперва лишний раз старался не отсвечивать возле салона, полагая, что его простая физиономия как-нибудь навредит репутации самого востребованного стилиста. Но Ваня всегда в переписке уточнял, будто бы невзначай, мол, приедешь? Просил что-нибудь привезти или забрать. И так забавно переключался с надменно-серьезного выражения, с которым он общался с коллегами и клиентками, на искреннюю радость.       Или вот, например, совместный просмотр кино. Особенно на диване у Степана. Это ведь тоже нравилось Ване. Как и вся квартира на Семеновской. Отчего, кстати, неясно. У Вани дома — модный ремонт, бохо-минимализм, цветы в вазах, причем не абы какие, а собранные профессиональными флористами в причудливые композиции. Да и сами цветы — чудны́е, за весь год Степан сумел узнать лишь магнолию. Остальные гуглил.       «А у меня дома растет кактус Сережа. Ванютка спрашивал, какого он вида. А я в душе не чаю… Усталого? Я Серегу поливал… А вот надо бы полить. И вообще прибрать. Собрать те части багета для рам, которые точно никуда… На дачу отвезти. И пропылесосить. По-хорошему, проще взять и все сжечь. Неловко ж. А он уверяет, что ему и так хорошо. Из вежливости? Ну тогда бы он не просился так часто ко мне. Не, я не против, но…»       — Алло, гараж.       — Геныч, погоди. Я думаю…       — Да я вижу. У тебя прям вены вспухли, так шестеренками крутишь. Надумал чего? — и устало покачиваясь на носках кроссовок, как бы невзначай спросил. — Ты на волю-то не собираешься?       — Ну-у, собираюсь. Когда-нибудь… а что?       — Да так. Ты просто раньше, чуть что, в октябре или на Байкал, или в Ингушетию, или в этот… как его. Помогай, Степ.       — Правильно «Танагай».       — А. Ну вот оно, да. А в этом году что-то ты никуда не торопишься…       Степан пожал плечами:       — Дела.       — И летом ты никуда особо не уезжал.       — Не, ну как. А Тверь?       — Всего ничего… Не-е, — Гена погрозил ему пальцем. — Ты меняешься.       — Тьфу ты, — Степан поспешил спрятаться от пристального взгляда за одной из вешалок с чем-то блестящим. — Чего ты меня пугаешь?       — А я не пугаю, — Гена нырнул в сверкающие тряпки следом. — Я тебе как человек на опыте говорю. Ты раньше так не делал.       — Как «так»?       — Не подстраивался. Все тебе «на волю», — припомнил их давнишний семейный анекдот.       Якобы Степана в детстве домой с прогулки было не загнать, и когда его все же отлавливали на площадке, снимали с дерева или вытаскивали из речки, он извивался ужом в руках отца и кричал: «На волю, на волю»! Конечно, спустя много лет родителей это воспоминание забавляло.       «Но Гена-то чего мне припоминает? Его тогда и в проекте не было».       — Скажешь, я не прав?       — Скажу, что ты — дурак, — отмахнулся Степан.       — Ну дурак — не дурак, а кое-чего в отношениях смыслю… Не. Это так-то не плохо. Я не говорю, что этот Ваня плохой. Он специфический…       — Ген.       — Да брось! Ну, он на нас не похож. И на тех твоих предыдущих. Ты их особо ж не показывал. А его на дачу притащил… Скажу так, у вас с ним качественно иное общение.       — И чего это значит?       — А вот это уже я не знаю, — усмехнулся Гена и как-то хитро прищурился. — Это ты подумай, чего тебе вдруг захотелось и курить бросить, и в Москве поплотнее осесть… Приручили тебя, Степка.       — Я зверь какой-то?       — Ну зверь не зверь, а я-то кой-чего в одомашнивании понимаю.       — Не понял. Это Маша тебя, что ли, одомашнила?       — Ну не я ж ее, Степ. Не, это так-то неплохо. Воля, она ж хороша, когда у тебя угла уютного нет. Знаешь, где вот сидят, ворчат, но по-ласковому, что ты долго ходишь, кино с ней смотреть не идешь или что тапки ее случайно угнал, пока за чаем ушел. Я-то думал, тебе такое не интересно. А оказалось… Хотя, может, ты просто старый, — рассмеялся.       — Ну точно дурак, — сухо резюмировал Степан.       Несколько раз моргнул. В глазах начало рябить от ярких цветов и особенно от уродливых райских птиц. На миг, прежде чем Степан успел разлепить веки, представил перед собой Ваню. Он тоже расспрашивал про поездки и турпоходы с очень явной опаской. Степан легко вообразил, как тот хмурит подкрашенные брови — морщинка над правой всегда больше, чем над левой — как кривит недовольные тонкие губы и как приметно дрожит подбородком. От возникшего образа резко стало тепло и спокойно, Степан и думать забыл о каверзных расспросах Гены. Еще и стихотворение пришло на ум:

Только я глаза закрою — предо мною ты встаешь!

Только я глаза открою — над ресницами плывешь!

      До чего красиво! А главное, до чего подходит Ване. Да-да, они как раз недавно смотрели «Хануму». Ваня выбор фильма тогда похвалил, сказал, что это — экзотично и…       «Еще что-то…»       — Эклектика, — вспомнил Степан красивое и, вроде как, подходящее слово. — Чтоб и старое, и не совсем…       Гена пожал плечами.       — Точно вариант про штаны не канает? Ты старый…       — Геныч, твою ж!.. Я младше Вани.       — Ну вот! Старый, но не совсем.       Степан отвернулся, чтобы не начать раздражаться всерьез. Взгляд упал на стеллаж с сумками. Понравилась одна — невнятно-коричневая, как будто мятая.       «Большая, с карманами… Удобно».       Не успел Степан дотронуться до сумки, как рядом возникла сотрудница магазина и бойко принялась объяснять, что вот, уникальный нетканый материал, сочетание характеристик бумаги, пленки и ткани, не боится ни воды, ни холода… Девушка говорила дальше, но у Степана мозг, точно дряхлый жесткий диск, зашумел, нагрелся и отказался обрабатывать новую информацию. К счастью, пришел Гена и с умным видом начал слушать лекцию про тайвек. Изображал участие. В перерывах пояснял:       — Ну, понтово, как ты и хотел… Ручная работа. Дорого. Но подъемно… Трехразовое питание ты себе позволить сможешь. Понедельник, среда, пятница.       — Шутник, — скривился Степан.       Представил с сумкой Ваню. Получилось легко и красиво.       «Значит, нужно брать».       Шепнул Гене на ухо:       — И это… Пусть платок еще к ней подберут. Ну, знаешь. Чтоб на ручку намотать. Так модно, вроде.       Гена покачал головой:       — Тогда понедельник и пятница…       — Иди ты.

II

      До Сретенки, где располагался салон, Степан решил дойти пешком: и дешево, и полезно, и время убить можно. За год отношений он начал кое-что понимать в парикмахерском деле, в первую очередь, что это все — очень небыстро, и что поторапливать Ваню не нужно.        «Не. Я не то чтобы сильно собирался… я ж понимаю, работа. Просто я раньше не особо вникал, как оно все… волосы и волосы. Их можно мыть, стричь, красить и… все. А там премудрости…»       Вспомнил, как причудливо выглядела теперь его ванная, куда, естественно, переехали различные Ванины средства, «так, по минимуму».        «Надо новых полок накрутить, что ли», — подумал Степан и коротко улыбнулся.       Погода стояла неплохая, в ногах ощущалась приятная легкость, пакет с подарком шуршал на ветру, напоминая о себе. Потраченных денег было совершенно не жаль от мысли, как сумке обрадуется Ваня.       «Мелочь, а приятно. Наверное, для него это реально мелочь… Блин, а это достаточный подарок? Он себе такой запросто купить может сам… Черт».       Степан на свою зарплату никогда не жаловался: жил неприхотливо, ему на все хватало, и на себя, и попутешествовать, и родителям подкинуть.       «Так-то они меня хорошо воспитали. Я ж знаю, как ухаживать, галантничать и вот это все…»       …правда, Степан не знал, каким трудоголиком был Ваня и как тот был зациклен на собственном заработке. Сперва стало неудобно, вроде как, не солидно с таким партнером получать меньше двух сотен. Степан поспешил набрать заказов у коллекционеров, на Новый год согласился взять побольше смен для оформления залов к празднику. К концу декабря дымился и примерно всех ненавидел. Напугал Ваню, который абсолютно искренне жалел, предлагал извиниться перед коллекционерами и отменить заказы. Смешно выглядывал из-за двери на балкон, где Степан по вечерам после смены в музее покрывал мебель лаком вперемешку с матом. Ваня тогда его уверял, что «всех денег не заработаешь» и что здоровье нужно беречь.       «Зато свое здоровье он слал далеко и надолго. Даже когда говорит, что больше не может и не будет никого принимать, если ему написать — он согласится. А потом сам удивляется, как у него так получилось».       Дойдя до салона, Степан остановился на противоположной стороне, примостился возле стены мелкой, но невероятно пафосной кофейни — отсюда открывался отличный обзор — по привычке потянулся к карману. Ничего. Точно, они же бросают.        «Ну-у… это же хорошо. Это ж про здоровье, кстати. Ха».       Степан переступил с ноги на ногу, взглядом поискал в широких окнах фигуру Вани. Получилось легко: его спину с безупречной осанкой и длинные, до лопаток, локоны, слегка вьющиеся на концах, Степану узнать ничего не стоило. Ваня важно прохаживался туда-сюда напротив дамы, сидящей в кресле — «Или не дамы? Что за стереотипы, да?» — размахивал руками, в которых сменяли друг друга то ножницы, то расческа, то блестящие флаконы. На секунду Ваня обернулся, увидел Степана. Подвис, прижав ладони к груди. Потом задергался: посмотрел на часы, схватился за голову, жестом показал, что ему осталось «вот столько».        «До чего ж славный».       Степан на это все послал воздушный поцелуй, который Ваня охотно поймал и даже «положил» в нагрудный карман пиджака.        «Боже, мы совершенно невозможно слащавые, — спрятал за кулаком очередную улыбку. — Но Ванютка сегодня чего-то прям… задержался. Он сегодня со скольки?.. С девяти. А сейчас?.. Пять. Минутку. А выходной у него был… — позагибал пальцы в карманах. — Твою налево. Неделю назад. Ну что за?..»       Степан помнил собственное правило: не вмешиваться в чужой распорядок, но вмешаться хотелось до ужаса. Особенно, когда Ваня возвращался домой неживой, садился в прихожей на стул, куда они обычно сбрасывали шапки-шарфы, вытягивал ноги и молча смотрел в потолок. Если чувствовал в себе силы, звонил маме. Часто после бесед с ней растекался бесформенной и несчастной лужей, и, чтобы его реанимировать, Степану приходилось ох как постараться.       «Странные у них какие-то отношения. Я это не сразу заметил. И как-то до сих пор не понял… Он весь из себя молодец. Да я по молодости больше шороху наводил на стариков! Не специально, разумеется. А Ванютка ни разу не проблемный, работящий. Матери отправляет половину доходов. А перед ней дрожит, как школьник. Хотя с виду… сухонький бабулек. Ну кого она может напугать? А он прям трясется. Жалко его. Хочется ж… как-то… Сумка вряд ли его отдохнет, вылечит или сводит к психологу там…»       Степан услышал, как зазвенел колокольчик, висевший над дверью салона, а следом взволнованно-сердитое да на всю улицу:       — Ужас, как они мне надоели! Не-воз-мож-но!       Ваня выскочил из салона как ошпаренный. Обдал парфюмом. Тем самым приторно-сладким, как в их первую встречу. На ходу поправил короткую куртку, обмотался длинным полосатым шарфом, с точки зрения Степана категорически бесполезным.       «Не шарф, а какая-то полосатая удавка. Чего она согреет? Но красиво».       — И тебе привет, — с усмешкой протянул стакан свежекупленного кофе.       — Что? А-а. Прости. Я забыл поздороваться, но они все правда… — Ваня сделал над собой усилие, на секунду замолчал, произнес куда спокойнее. — Здравствуй. И спасибо, — взял стакан в правую руку, левой привычно ухватил Степана за локоть. — Я тебе сейчас все расскажу, и ты поймешь, почему они все идиоты, а я — молодец.       Степан не возражал. Во-первых, он давно подметил, что Ваня в обиде мог овиноватить кого угодно: нового стилиста, нерасторопную девочку у них на ресепшене, недостаточно услужливого бариста, единственную подругу Клаву, гороскоп со всеми знаками разом, — все-все в момент фрустрации попадали под раздачу. Поэтому, чтобы не оказаться следующим, Степан не перебивал сбивчиво-сердитый монолог, кивал в особенно эмоциональных местах. Во-вторых, для него Ваня действительно молодец. И в целом, и тем более сейчас, когда он жаловался на всех и вся, торопливо вышагивая по Сретенке в нелепой и громкой обувке. Степану нравилось, что, когда они остаются наедине, Ваня становится болтливым. Много жестикулирует, к счастью, не забывая про стакан, перескакивает с новости на новость, делает паузы лишь для того, чтобы глотнуть кофе. Степан наблюдал за губами, любовался морщинками возле рта и украдкой посмеивался себе под нос, потому что догадывался, скажи он о морщинках вслух — Ваня бы огорчился, принялся трогать лицо и ловить свое отражение в витринах.       «Оно ему надо? Не, я лучше скажу, что он красивый в какой-нибудь менее опасной манере…»       — …ой, я же тебе главное не рассказал! Ко мне утром, знаешь, кто приходил?       — Кто? — Степан округлил глаза, подыгрывая Ваниному взволнованному тону.       — Клава! И ты представляешь, что выясняется? Она все это время была не с Петей! Я думал, у них вот это… «все сложно». Думал на нее ругаться уже.       — Ты же и так на нее ругаешься.       — Так я же по-доброму! А тут я бы серьезно с ней поговорил. Ну потому что невозможно, какой этот Петя… Он же ее так мучил. Так доставал. То бегал за ней, «люблю не могу», то пропадал на месяц, а потом объявлялся и ревновал с ерунды. Вроде как она должна была сидеть на попе ровно и ждать, когда у него снова интерес проснется. Даже ко мне ревновал, представляешь? Ко мне! А однажды… а! Даже не буду про него, не проси!       — Хорошо, не буду, — согласился Степан и придержал Ваню на светофоре, чтобы тот в пылу рассказа не выкатился на красный свет.       — Коро-оче. Пришла она сегодня утром и говорит…       За год Степан мог с уверенностью сказать, что он освоил лор Клавы досконально. Они мало пересекались, Ваня не любил смешанное общение: мужчины — отдельно, друзья, точнее подруга — отдельно. Степан такой принцип не понимал, он-то, наоборот, предпочитал собраться шумной гурьбой, но предпочтения Вани уважал. Плюс Клава виделась ему приятной девушкой. Было очевидно, что Ваня ее регулярно учил и мучил своими наставлениями, делался похож на лайт-версию матери. Клава, судя по всему, такого отношения долго терпеть не могла. Они громко ссорились примерно раз в месяц, Ваня по-детски ябедничал Степану, злился, потом грустил. Ссоры длились не дольше пары дней.        «Клава — девушка разумная, просто вспыльчивая. И красноречивая. Она умеет бить прям в самое нежное… Но им явно хорошо друг с другом и…»       — Сте-еп. Ты слушаешь? Слушай-слушай. Она пришла еще такая… Записалась не через меня, а через ресепшен. Представляешь? Так грубо!       — Не хотела тебя отвлекать?       — Не-ет! Ты что! Она меня с радостью отвлечет, когда ей делать нечего. Она не хотела, чтоб я на нее ругался. Приперлась. Сидит притихшая — жуть.       — А что вы делали?       — Как обычно, кератин. Она, дурище, все норовит ботокс. Хотя я ей сто раз говорил…       Здесь Степан закивал активнее, потому что ему тоже объясняли и не раз, но он так и не запомнил, в чем разница.       — …я из принципа тоже молчу. Жду. Жду полчаса. Час. Полтора. Мы почти закончили, блин! А она все глаза отводит. Тут я уже рассвирепел. Начинаю рычать. Я все придумал. Как я скажу ей, что она не права, как приведу аргументы. Степ, железобетонные! Что этот Петя ей не пара, что он ногтя ее не стоит, что у нее этих Петь… И знаешь что-о?       — Не знаю, — честно ответил Степан, он уже, не сдерживаясь, смеялся.       — Нет Пети!       — В смысле? Совсем? Он… На атомы распался?       — Что? А, ты пошутил… Ты меня сбил. Неважно! Важно, что у Клавы этого Пети дебильного нет. И никогда его не будет. Господи, спа-си-бо! — Ваня театрально запрокинул голову. — Зато знаешь, кто есть?.. — выдержал драматическую паузу. — Фатима.       Степан до того растерялся, что по инерции кивнул.       — Это… Из «Сорока разбойников» которая?       Ваня юмора не оценил или не понял. Замер посреди тротуара:       — Не-ет! Степ. Ну хватит, я серьезно. Фатима. Настоящая. Женщина. Женщина! Представляешь?! — потянул Степана дальше в сторону метро. — Ну, она, правда, предпочитает обращение Пати. Это на какой-то манер. Знаешь, не как сокращение, а как вариация… Ну вот как Катя, Кейт, Катарина… Но ты представляешь?! — Ваня весь светился. — Нет, Клава все еще засранка. Но… Я прям удивился. Я бы никогда про нее не подумал. Она такая, знаешь, стопроцентная натуралка. Клишированная немного.       — Так можно говорить?       — Мне — да. Клава почти не дуется… Ну ты представь! Фатима!.. То есть Пати. Естественно, я уже не вспоминал, что сердился. Я же у тебя очень отходчивый. Мы чуть про кератин напрочь не забыли. Было бы неловко.       — Ты поэтому задержался?       — Да не-ет. Что ты! Мы с Клавой давно управились. Это уже потом другая дурище приперлась с опозданием и так, знаешь, как назло все… Меня еще торопить начали. А я это ненавижу… Ты меня долго ждал, да? — снова остановился.       — Совсем нет. Пей кофе.       — Да я уже, — помахал пустым стаканчиком.       — Так быстро? Ты не обедал, что ли?       — Степ, да какой обед, — осекся. — Ты только не ругайся, ладно? Я тебе не разрешаю. Я и так примученный. Я всеми обижен. Смотри, ты обещал, что не будешь.       Когда поток самых свежих и важных новостей иссяк, Ваня поутих. Впервые внимательно оглядел Степана.       — Ты трогал волосы?       — Ну… Наверное. Они ж мои.       — М-м, — Ваня забавно поджал губы и полез поправлять Степану прическу.       Степан невольно прикрыл глаза. Казалось бы, ничего такого, но прикосновения Вани ощущались невероятно бережными и приятными, а его пальцы пахли смесью всяких парикмахерских средств и цветочного парфюма.       — Степ.       — М?       — Эй. Я не сержусь, — подергал Степана за рукав. — Просто ты смотрись иногда в зеркало, ладно? Я же тебя утром укладываю не просто так и-и… А это что? — спросил, наконец обнаружив пакет из Депо.       — Ничего, — усмехнулся Степан, не пытаясь при этом спрятать покупку за спину или еще как-то отсрочить момент дарения.       Уж больно нравилось наблюдать, как на усталом и совсем недавно строгом лице Вани расцветала улыбка:       — Мне-е? Это «ничего» мне? Степа, как приятно!       — Ты ж еще не видел. Может, фигню купил.       — И что-о? Ты же купил ее мне! Даже если это удочка или эта… Как его? Та штука для машины…       — Домкрат.       — Да-да, вот его.       — Ты меня утешаешь. Спасибо, — Степан украдкой похлопал Ваню по плечу в надежде, что для прохожих жест выглядел достаточно дружеским. — Но, честно, там не домкрат. Не знаю, подходящая ли это вещь для годовщины…       — Годовщины? Как? Уже?       Непонятная интонация на секунду насторожила. Ваня удивлен? Он не ожидал? Или недоволен? Подарок поставил его в неудобное положение? Да-да, определенно, такое может смутить. Степан и сам подобного подсчета лет-месяцев-недель-дней не понимал. Раньше. Говорят же, «счастливые часов не наблюдают», к чему в гармоничных отношениях сухая математика? Такое хорошо делать совсем юным, вроде как ачивка — так же сейчас это дети называют? — или пожилым, отметившим фарфоровую, жемчужную и какую-нибудь еще свадьбу из внезапного материала.       «Чего Геныч меня не остановил? Говнюк. Сказал бы, что я — болван, я бы поверил. Или он говорил?.. Все равно говнюк. Теперь надо как-то выкручиваться. Извиняться. Сочинять, что я случайно вспомнил…»       Степан был готов провалиться под землю от стыда и уже оттуда начать извиняться, но Ваня вдруг прикоснулся к его запястью:       — Ну вот… блин… А я забыл. Прости.       — Да ты-то чего?..       — Я хотел! — перебил Ваня с досадой, трогательно хмуря брови. — Месяц назад, когда разбирал шкаф с обувью, нет, ты не смейся… Я почти справился. Так вот, когда я разбирал обувь, я нашел те итальянские туфли…       — Точня-як, мы так и не отнесли их в ремонт!       — Да плевать! — отмахнулся Ваня. — Ты их склеил намертво. И вот тогда я подумал, что хочу поздравить тебя, и чтобы ты меня тоже. Но только сам… И желательно, чтобы ты первый. Если что, я бы не обиделся, если бы ты забыл…       Здесь Степан все же не выдержал, рассмеялся. Ваня врал очень неубедительно.       — Что ты скалишься?       — Думаю о том, как мне повезло, что ты такой не обидчивый.       — Журавлев, ты невозможный!       В голове всплыли слова Гены о том, что его приручили…

III

      …правда, задержались они там недолго. Их вытеснили необходимость шариться по карманам в поисках проездного, разговоры по типу «к тебе или ко мне» — хотя ответ очевиден — «что будем на ужин» и т.д. А еще случилось внезапное озарение, пока они тряслись в вагоне: Ваня похож на кота.       Странно. Плюс по́шло.       «Что может быть банальнее, чем сравнивать своего мужчину с разным зверьем? Да и откуда я знаю, каково это — жить с котом?»       Степану за все тридцать шесть лет так и не довелось обзавестись домашним животным. В детстве он, как и многие, мечтал о большом и умном псе, похожем на Бима или хотя бы на Мухтара, но, опять же, как это часто бывает, родители подарили ему младшего брата. Еще шутили, мол, свой крокодил, чем хуже собаки?       С появлением Гены сделалось решительно не до собаки, и все же иногда Степан возвращался к мысли о питомце, уже с прохладцей, под настроение. То представлял, как будет учить попугая трем словам: карамба, коррида и черт побери. То, насмотревшись документалок с голосом Дроздова, думал, как будет собирать террариумы со змеями, пауками и скорпионами. «А вот хорошо бы…» — здесь фантазия обычно и останавливалась. Степан видел, как его друзья и в дождь, и в снег, и в жару выводили своих Бимов и Мухтаров гулять. А еще Степан мельком видел цены на корм и ветеринара. Фантазия оставалась фантазией, пока случайно, учась в ПТУ, Степан не купил себе черепаху. Естественно, по пьяни и на спор. Проспавшись, прочитал, какие условия черепахам необходимы, что им нужны витамины и что им надо помогать впадать в спячку, если они не справятся с этим самостоятельно — «С хера ли? Она ж на это природой запрограммирована!» — и прочее-прочее… Ужасно на себя разозлился.       «Ведь это с виду она — булыжник с глазками. А все ж существо. И как бы я за ней ухаживал? У меня турпоходы, бардовские слеты, да и вообще… ветер в башке».       Выручила соседка по общежитию, которая, умилившись злобным пыхтеньям из обувной коробки, согласилась забрать черепаху себе в комнату, потом домой к родителям, а через пару лет в Грузию. По слухам, Тортилла Кристиновна была до сих пор жива-здорова, значительно увеличилась в размерах и обзавелась собственной страничкой в «Инстаграме».       «А что? Не все ж народу на одних пушистых пялиться. Разнообразие».       Получилось, что Степан побыл в должности хозяина каких-то полдня, но ему и этого хватило, чтобы испугаться и понять: ответственность — это не про него.       «И я принял решение ее на себя больше не брать. По крайней мере, не брать лишнего. Это все равно что крепко принять на грудь: потом непременно все осознаешь, и станет очень стыдно. Не-не, мне всего хватает. У меня есть старики. Гена. Гена даже подкидывает спиногрызов».       Образ черепахи, неповоротливой, непонятной и оттого как будто заранее враждебной, надолго врезался в память. Если так подумать, концепт с отсутствием ответственности распространялся и на отношения. Степану было важно, чтобы никто не заставил его вновь испытать это поддушивающее чувство беспомощности, будь то пространные беседы из серии «а кто мы друг для друга» или «как мы будем жить дальше?»       Так вот, Ваня вел себя как кот. Его такие вопросы не беспокоили. Он приходил, когда хотел, уходил… неохотно. Часто гулял сам по себе, был занят своими делами, а когда появлялся, разрешал за собой ухаживать. Мог потребовать внимания. Спонтанно и много. Очень много. И если не поторопиться и не оказать его в должной мере, ха-ха, жди беды. И нет, Ваня не скандалил, не лез разбираться и тем более не пакостил. Он просто осуждающе молчал. Медленнее отвечал на сообщения, по телефону разговаривал мало, делал многозначительные паузы. В самый пик обиды тянул однообразное «не зна-аю» на любой вопрос. Особенно Ване нравилось обижаться лично. Он располагался так, чтобы Степан видел его тоску, но при этом не мог дотянуться, обнять или как-нибудь по-другому сбить с трагического настроения. Было неудобно, но отчего-то подобное неудобство развлекало, воспринималось не как сложность, а скорее как игра.       Или все-таки Ваня — не кот? Ведь он ревнует. Абсолютно спонтанно и ко всем подряд. В любой другой ситуации Степан бы посчитал это очень тревожным звонком и посягательством на ту самую «волю», но Ванина ревность казалась ему безобидной, по-своему очаровательной. Тот ничего не говорил вслух. Если Степан повисал на телефоне с друзьями или тем же Геной, Ваня незаметно пробирался в комнату. Постепенно приближался, пока не оказывался у него под боком или, еще лучше, на коленях. Ужасно нелепо.       «Нелепее разве только то, что мне и это тоже нравится. Хотя вот Гену он побаивается. И родаков моих тоже. На даче вон от меня не отходил и смотрел на всех букой. Может, зря я его притащил? Но мне ж хотелось как лучше. И чтобы у него было понятие семейности. Зря, что ли? Вон и Гена мне припоминает…»       На кого все же походил Ваня? На кого-то экзотического, требующего особого ухода, рациона, питания и, естественно, ответственности.       Степан быстро сообразил, что ни на кого, кроме него, Ванины капризы не распространялись. В салоне тот был волшебным мастером, с Клавой — умудренным опытом другом, сварливым, но бессильным против ее упрямства, во время звонков матери превращался в кроткого и тревожного сына, привыкшего из кожи вон лезть ради похвалы, при том получая ее в мизерных дозах.       «Он лишний раз вздохнуть боится. А со мной сразу баловень. И мне ж не в падлу».       Оказавшись у Степана впервые в гостях, Ваня без всяких «чувствуй себя как дома» сумел расставить свои вещи и устроиться так, чтобы их число с каждой ночевкой увеличивалось в геометрической прогрессии. Степан только и успевал, что освобождать место и прикручивать новые крючки, полки. Наглость льстила. Особенно как сейчас, пока Степан ставил чайник и хлопал дверцей холодильника, в надежде, что раз на третий в нем что-нибудь да отыщется, помимо сациви и хлеба, Ваня успел переодеться в домашние шорты с леопардовым принтом, идущем лишь ему и леопарду, и майку, кстати, когда-то принадлежавшую Степану. Прихватив с собой подаренную сумку, растянулся на диване. Если выйти в коридор, можно увидеть, как из-за прикрытой пледом протертой спинки торчат голые стройные ноги с длинными стопами. Чертовски завлекательно. И если вот так стоять и смотреть, то Степану становится неважно: приручили его или нет, есть у него та самая воля с Танагаем, Байкалом и прочим…       «Мне теперь, что воля, что неволя…»       — Сте-еп…       — А? — отозвался Степан, осознав, что его приворожили босые стопы настолько, что он так и остался торчать с в коридоре.       Ноги скрылись, зато из-за спинки высунулась голова Вани.       — Ты тут? А я думал, ты на кухне.       — Да я там… охренел чутка… от изобилия… в общем, или хлеб с сациви, или сациви с хлебом.       — М-м. Ты прав, сложный выбор. Ну-у, мы как-нибудь справимся… — Ваня помахал телефоном. — А я выложил сторис с твоей сумкой и заказал подарок тебе. Я молодец? И нет, не проси, я не скажу, что это. Ни-за-что! — поманил рукой. — Побудь со мной, — аккуратно положил сумку на ближайший стул, освобождая место.       — Но ты ж ничего не ел.       — Зато я принял душ.       Вид Вани в его доме и удивлял, и веселил. Среди книжных шкафов, станков для работы по дереву и ящиков с остатками материалов, лежа на советском узком диване, он категорически не вписывался в привычный интерьер, делал его еще более несуразным и устаревшим.       Степан сел рядом, усмехнулся, когда Ваня закинул ему на колени ноги:       — Благодарю.       Тот довольно прищурился, очевидно специально прогнулся в спине, красуясь.       — Мне правда нравится, что ты вспомнил… и я честно не стал бы на тебя злиться, если бы ты забыл.       — Я верю. Наверное, стоило взять что-то пафоснее. Но ты ж знаешь, я ничего не понимаю в люксе. Вот и решил, что ручная работа — интереснее.       — Переста-ань, сумка крутая! Она очень необычная, я уже и маме скинул. Черт, я забыл ее набрать, — Ваня потянулся к телефону.       Степан схватил его за щиколотку.       — Это ничего!       Он вообразил, как затянувшийся звонок — а они всегда затягивались — портит всем настроение, и Ваня из задорной кокетки превращается в комок нервов, свернувшийся калачиком под клетчатым пледом.       — Ты же ей написал. Она в курсе, что ты в порядке, так что…       — Тебе так не нравится моя мама?..       — Не-ет.       — О, не переживай! — рассмеялся Ваня. — Хотя вот она к тебе очень благосклонна.       — Да? — удивился Степан. — Я же… Мы и не пересекались особо.       — Ну, во-первых, ты — работник культуры.       — Я монтажник и недореставратор.       — Это неважно. Ты — из культуры. А во-вторых, ты все чинишь, значит, работаешь руками. И в-третьих, ты привез нам из Владивостока икру и краба. Так что она впечатлилась.       — Черт, Вань, теперь мне того… стыдно.       — Брось! Она никому не нравится, так что я привык и… Это у нас, в каком-то смысле семейное. Я же твоим тоже не очень…       — Это что за новости? — Степан даже нахмурился. — Ты всем понравился. Все сказали: интеллигентный и обаятельный юноша.       — Прям так и сказали? — продолжил смеяться Ваня, но во взгляде промелькнула наивная надежда. — А впрочем, неважно, не бери в голову. Я знаю, что я — едва ли душа компании. У тебя все симпатичные. И родители, и друзья. Я просто, ну… не привык. Я лучше на вас со стороны посмотрю. Или послушаю. Все. Вот, — показал экран телефона. — Написал маме, что устал и не на связи сегодня. Ты доволен?       — Дело не в этом, — перебил его Степан, потупив взгляд. — Мне скорее не нравится, как ты расстраиваешься после общения с мамой. И мне хочется это исправить, но вот как… этого я не понимаю, и это бесит…       — Ты делаешь все очень хорошо, — Ваня вдруг замолчал, покосился на сумку. — Я сначала испугался, когда ты сказал, что это мне. Я подумал… нет, это глупо. Забудь.       — Вань, ну как так? Глупое — это ж мое самое любимое. Это чисто для меня…       — Перестань, — тихо рассмеялся.       — …глупость — мое второе имя…       — Журавлев! Ну невозможно, — Ваня вздохнул, отложил телефон. — В общем, я испугался, потому что подумал, что ты опять куда-то уедешь. И что подарок — это такой способ заранее извиниться, чтобы я не смог отказаться и не разрешить тебе… — спрятал лицо в ладони. — Боже. Сказал же, это глупо. Так по-детски.       Степан поспешно замотал головой:       — Нет. Ванютк, совсем нет. Ты чего, я же ну… я глупый, но не настолько. Это ж подкуп. Так же нельзя. Я бы с тобой так поступать не стал.       Ваня кивнул, выглянул в щель между пальцами:       — Но тебе же надо будет уехать.       — Ну что значит «надо»? — Степан ободряюще похлопал по ногам. — Меня ж никто не заставляет. Это не работа, а так… хобби.       — А как же «воля»? Помнишь, как в детстве…       Степан скривился:       — Помню-помню.       «Тьфу ты. И он туда же. Один раз с родаками наедине оставил, а они и ему башку промыли… И ведь запомнил. Как с ним, с таким впечатлительным, быть?»       — Послушай, Ванютк, «воля» — это ж не обязательно леса-поля-тополя. Это состояние души. Я ж не обучен особенно как-то себя превозмогать и переучивать. Если б мне было чего не так, я б сказал. И тебе. И всем. Меня б на весь район слышно было. А мне не хочется. Мне с тобой вольно-привольно. Веришь?       — Когда ты так говоришь, то конечно… Я понимаю, это глупо. Степ, не перебивай. Это не твое «глупо». Я в каком-то смысле тебе завидую. Что семья у тебя нормальная, что друзей у тебя… больше, чем один. При этом я знаю, что как бы мне ни хотелось так же, я не приспособлен… ни к шумным компаниям, ни к турпоходам, ни к дачам…       — Прости, это я зря тогда.       — Журавлев… — Ваня выдержал паузу. — Спасибо. Иногда я представляю, что могу напроситься. Твои родители очень милы со мной, брат забавный, да и друзья… уверен, с ними весело. Но я же догадываюсь, что я не поменяюсь вот так, — Ваня щелкнул пальцами и тут же, заложив руки за голову, перевел взгляд на потолок. — Я очень быстро выдохнусь, не столько физически, сколько морально. Перестану следить за лицом, все испорчу… Мне лучше и привычнее наблюдать за всем этим со стороны. Листать твои фото и видео, слушать истории. Так вот, я все это знаю, но все равно переживаю. Особенно, когда ты такой.       Степан моргнул:       — Какой?       — Ты сегодня странно тихий.       — Разве?       — И мало шутил, — улыбнулся Ваня. — Вот я и решил, что что-то случилось.       — Да нет, — провел ногтями вдоль икр, почти сразу под своими прикосновениями почувствовал легкую дрожь. — Просто думал много разную ерунду.       — Я-ясно, — протянул Ваня, жмурясь и вытягиваясь. — А я вот с тобой вообще ни о чем не думаю. Я вот тебе все рассказываю, и так спокойно… Это плохо?       — Чего ж плохого?       — Ну-у… мне не нужно следить за тем, как я себя веду, что говорю, что я ем или пью, во что одет. Наверное, это безрассудно, — приподнявшись на локтях, Ваня посмотрел Степану в глаза. — Как ты считаешь?       — Я считаю, что ты замечательный.       — М-да? А по-моему, ты мне нагло льстишь.       И прежде, чем на ум успели прийти мало-мальски приемлемые возражения, легко высвободил ногу из вдруг ослабевших ладоней, провел стопой от живота до груди, задирая футболку. Перехватило дыхание, а Степан перехватил стопу под пяткой, вновь не утерпел, погладил, расцеловал пальцы. Большой, указательный, средний, безымян…       — Щекотно, — прошептал Ваня и откинулся на спину. — Это странно и… не гигиенично.       — Мне перестать?       На секунду оба застыли.       — Нет, ну почему сразу… я же не запрещаю…       Степан все так же бережно придерживал босую ногу и любовался крошечной родинкой возле правой щиколотки. Он обнаружил ее далеко не сразу. Может, месяцев через пять, а то и шесть. В любом случае, Ваня уже плотно обосновался в его жизни, они регулярно просыпались и засыпали вместе. Родинка показалась настоящим открытием, когда Степан указал на нее, даже Ваня удивился: «Никогда ее у себя не замечал». Стало приятно. Словно у них появился еще один мелкий объединяющий секрет.       Тело Вани смуглое от автозагара. Он, как выяснилось, активно им пользовался осенью и зимой, потому что терпеть не мог себя бледным. «Я как поганка». Степан каждый раз лез сразу спорить, осыпать добрыми словами, он бы и сейчас с радостью, но его отвлекали ноги. Такие длинные, с худыми коленями, без волос. В первую ночь это здорово смутило. Степан едва не спросил, мол, «ты спецом под свидание брился»?       «Хорошо, что промолчал. Убил бы весь настрой».       То, что Ваня гладкий весь и давно, стало ясно сильно потом. Он вкратце объяснил про воск, лазер и прочие процедуры, к которым прибегал на протяжении долгих лет, так ответственно и дотошно, что Степан лишь больше смутился, а еще порядочно так загнался в попытках вообразить степень Ваниных комплексов.       «Интересно, кто его так? Не, понятно, что жизнь. Но кто конкретно? Что за гнида? Черт, вот чтоб меня волновало, какого я цвета зимой… Не синего — и ладно. А если моя рожа мешает кому-то или не соответствует чьим-то там стандартам… есть же три волшебные буквы. Может, Ваня про них не знает? Он же такой… Ну, весь! Разве его можно такого критиковать?»       — Ты самый замечательный, — произнес внезапно взволнованно и громко, вторя своим мыслям.       Ваня вздрогнул. Обыкновенно он принимал комплименты с легкостью, как нечто само собой разумеющееся, но стоило им перейти в горизонталь, и на любое ласковое слово Ваня смущенно прятал глаза. Вот и сейчас заерзал на диване. Пробормотал:       — Дурак, — сложил руки над головой, выдержав паузу длиной в пару бесконечно долгих секунд, напомнил. — Я принял душ.       Степан расплылся в улыбке.       — Спасибо.       Прижался губами к родинке и не смог остановиться, пока дорожкой из поцелуев не добрался до внутренней стороны бедра, зубами ухватился за край леопардовых шорт. Возможно, собственные джинсы вместе с трусами слетели не так элегантно, как шелковая ткань по гладкой коже, зато по времени примерно так же быстро. Сам Ваня пока в процесс не вмешивался, наблюдал, изредка выглядывая из-под согнутого локтя, томно и громко вздыхал:       — Ты такой дурак.       По-хорошему, им бы переместиться на кровать или диван разложить, на нем вдвоем — катастрофически мало места, а они оба вроде бы вышли из возраста, когда любиться можно при любых обстоятельствах, но от Вани не получалось оторваться, поэтому Степан изворачивался, как умел: ухватился за спинку дивана, уперся правой стопой в пол, перенеся на нее значительную часть веса, закинул стройные ноги себе на бедра.       Смех.       — Невероятный ду-ра-ак.       Это была высшая степень похвалы. После такого полагалось обнимать, целовать и гладить с утроенной силой. Когда вдвоем и вот так близко, все становилось понятно. Нет, определенно, они — не из тех людей, что вместе только из-за секса, просто в момент близости особенно хорошо удавалось показать, насколько Ваня очарователен.       «И не нужно маяться, слова подбирать. А ему мое красноречие терпеть».       Насколько они не сочетались друг с другом визуально и по темпоритму жизни, настолько же идеально они состыковывались предпочтениями: Степану нравилось удовольствие доставлять, а Ване — получать. Делали это все без спешки, с перерывами на полюбоваться и непременно лицом к лицу.       «Чего он там нашел посмотреть — загадка, а мне вот вид отличный открывается», — промелькнуло в пульсирующем от возбуждения мозгу.       — Сними, — Ваня ухватил Степана за футболку.       Ворот впился в шею. Пришлось поспешно высвобождаться и возвращать Ванины ладони себе на живот. Они, слегка дрожащие, влажные от смазки, поползли вверх.       — Дурак… красивый… мой.       Ваню совершенно не смущали ни бока Степана, ни мохнатый торс. Он трогал и трогал, насколько мог дотянуться. Дышал часто, прерывисто.       — Не больно? — Степан понял, что погорячился и взял слишком быстрый темп для них и для дивана.       Погладил Ваню по щеке, убирая налипшие пряди, давно превратившиеся из красивых завитков в лохматые волны.       «Будет потом бегать по дому с расческой и ворчать, что мы ему все запутали».       — Не-ет, — отозвался Ваня и блаженно запрокинул голову. — Ты… никогда больно еще не делал, — и будто этого ему показалось мало, добавил. — И так, и вообще…       — А-ага…       — Сте-еп?.. Ну и что ты завис? Ого, какой ты красный… Ну чего ты, Степ?       — Ванютк, ты иногда скажешь, прям… Неловко. Не. Приятно. Но…       — А мне приятно, когда ты меня так называешь.       — «Ванютка»?       — Да. Меня никто так никогда раньше… — прикусил губу, с шумом выдыхая через нос. — Давай, мы потом договорим-м? Я почти…       — А. Да-да, сейчас. Сейчас мы тебя, Ванют-к, — закинул ноги себе на плечи, так, чтобы Ваня согнулся под ним пополам.       Выглядело все шикарно. Раздавшийся следом стон перекрыл протяжный скрип дивана.       — Нечестно…       — Что именно, Ванютк?       — Все это…       — Ванютка, — в новой позе запросто дотянулся за очередным поцелуем, облизнулся. — Так мне перестать?       Тот в ответ то ли всхлипнул, то ли просто капризно вздохнул.       «В любом случае, так хо-ро-шо».

***

      Разумеется, чуть погодя они все же сумели разложить диван. Ваня разрешил за собой поухаживать, обтереть теплым влажным полотенцем, а после, по заведенному обычаю, сложил на Степана худые руки-ноги, чтобы никуда не смел уйти, а тот, собственно, никуда и не собирался. Очевидно, что Ваня останется здесь до завтра, а может и до послезавтра, если Степан уговорит его не брать новых клиентов хотя бы полтора дня.       Вот так, лежа буквально друг на друге, становилось бесконечно спокойно и по-своему вольно. Ведь, если подумать, отношения с Ваней, их близость и то, как в процессе они выражали свои чувства — и было настоящим проявлением свободы. Степан хотел заботиться — он заботился, хотел называть «Ванюткой» — называл, хотел целовать родинку — целовал, и так далее по списку.       «И главное ж, что все обоюдно. Никто никого не заставляет. Такое взаимное приручение. Нет, если так посмотреть, то это очень даже ничего…» — в подтверждение своим мыслям, он приобнял Ваню за плечо. Тот, словно бы задремавший, тут же отозвался на ласковое прикосновение, обхватил Степана за шею, потерся носом о щеку.       — Чего ты?       — Да так, думаю…       — Снова «разную ерунду»?       — Ага. Но, — поудобнее устраивая Ваню на себе, — сейчас не тревожную ерунду.       — Это здорово, — чуть помолчав, шепнул. — Знаешь, ты же, правда, можешь уехать…       — Вань.       — Нет-нет, подожди! Я это говорю, подумав.       — Ты говоришь это после того, как мы…       — Ну, цыц! — прикрывая Степану рот. — Поезжай, ты же не навсегда. На неделю. Можно на две, — по лицу видно, что Ваня почти собрался предложить «на три». — Ты отдохнешь со своими друзьями. А я тебя подожду. Ты мне только звони. Ну или хотя бы пиши. Если там будет связь. Можно же поехать туда, где точно есть связь? И…       Ваня запнулся.       Степан уже какое-то время целовал ему ладонь, надеясь, что тот отвлечется и даст возможность себе возразить.       — Ты ж не хочешь, чтобы я ехал?       — Да конечно не хочу! Нашел, что спросить, — Ваня нервно отдернул руку от губ Степана. — Но я же понимаю, что надо…       «Нелепый. Ну и как его такого одного оставлять? Невозможно же».       Ваня лежал на нем до того лохматый и беззащитный, что Степан впервые был готов отказаться от поездок, сигарет, согласился бы работать без выходных, пользоваться всеми гелями, спреями и стайлингами для волос.       «Порадует ли это Ванютку? Это вряд ли. Он ж догадается, что это я через себя переступаю. Его бы это огорчило. Он же у меня… добрый».       До Степана наконец дошло: Ваня похож на птицу. Диковинную, редко встречающуюся в природе, просто она по какой-то причине оказалась у людей, не могла вернуться к себе на родину, нуждалась в тепле и сострадании.       — Тогда давай вместе, — Степан погладил Ваню по макушке.       — Что?       — Поедем. Куда-нибудь недалеко для начала. И ненадолго, но ты представь: свежий воздух, красивые виды, романтика поездов. Мы, если что, возьмем купе. Так что будет комфортно…       Ваня слушал с удивлением и недоверием.       — Степ, мне приятно, но… я же не такой походник, как ты с друзьями. Я буду вам мешать.       — Так мы никого больше не возьмем. Вдвоем пойдем. А? Я тебе все снаряжение соберу, даже ничего покупать не придется. Или пока на первый раз обойдемся без хардкора. Я тебя отдохну. Бережно так. Ну?       Ваня как будто не верил ушам. Не меняя позы, он весь словно вжался в бок Степана, так что сделалось ясно — ему не терпелось получить такое предложение, и одно лишь оно заставило его сердце биться по-птичьему быстро.       «Надо же. Вот так просто? Без пафоса и выпендрежа? Какой он все же», — со странной тоской подумал Степан и обхватил Ваню поудобнее за бедро.       — Э-эй. Отомри.       — Д-да. Да, я… звучит заманчиво. Я в этом ничего не понимаю, так что если ты из вежливости…       — Ванютк, ну чо за?..       — Прости-прости, — звонко поцеловал в щеку. — Хорошо. Я… подумаю… Ты же мне все объяснишь, чтобы я понял, чего ждать и?..       — Нет, я засуну тебя в чемодан и буду три дня и три ночи везти в неизвестность.       — Дурак, — шепнул куда-то в висок. — Но мне нравится. Это по-своему безумно, но… представляешь, как все в салоне удивятся?       — Локти кусать будут, — кивнул Степан.       — Да-а… И мама меня убьет, когда узнает.       — Мы ей не скажем.       — Ну нет. Таких приключений мне не нужно, — Ваня потерся о Степана носом. — Но мне нравится. Даже если ты это из вежливости… ой, — подпрыгивая от щипков. — Все-все, я понял! Пусти, — присел на край дивана, подтянул лямку майки, попытался поправить волосы, но быстро бросил бессмысленное занятие.       Степан наблюдал за Ваней и чувствовал, что засыпает. Он как-то не обратил внимания за мыслями о свободе-отношениях-подарках и прочим, что неделя у него тоже выдалась нелегкая. Мельком вспомнил про оставшиеся заказы, но фокус внимания сместился на крылья лопаток и голые плечи. Отчего он раньше не догадался предложить поехать на отдых вдвоем?       «Реально дурак…» — промелькнуло в пустеющей после ласки голове.       Ваня, потянувшись, стопой отодвинул кучу брошеного ими белья.       — Сте-еп, а сигареты где?..       — Уже нигде, — зевнув. — Я их съел.       — Что? Почем… а… Господи. Журавлев, с тобой невозможно, — шепнул Ваня с нежностью и очередным поцелуем.

Октябрь 2020 г.