А звезды блещут и горят

Дверь перед Швейком распахнулась после первого же звонка, будто хозяин квартиры дежурил в передней. Швейк вытянулся по стойке «смирно» и назвал свою фамилию. На пороге стоял его новый начальник, поручик того же полка, что и фельдкурат, — высокий, стройный, темноволосый и, несмотря на ранний час, одетый в наглухо застегнутую форму. Он то ли собирался уходить, то ли ждал гостя, и, как следовало бы догадаться по легкому разочарованию, мелькнувшему в его глубоко посаженных темных глазах, гостем этим должен был оказаться вовсе не Швейк. Однако и Швейка он препроводил в комнату и, усевшись на стул, в холодновато-вежливой манере ознакомил его с перечнем обязанностей, упомянув среди прочего пропажу парадного мундира и печальную судьбу целой плеяды Швейковых предшественников. К ногам поручика жалась пушистая белая кошка; давая наставления новому денщику, он рассеянно чесал кошке ухо. Жилище его, к удивлению Швейка, навевало мысли о дамской гостиной: комната была заставлена вычурной мебелью, которой, по-видимому, давно не пользовались, а стены украшала разная дребедень, и в одном лишь углу, освобожденном от вышитых салфеток, рамок, статуэток, парфюмерных флаконов, располагался стол с книгами, чертежными принадлежностями, ворохом конспектов и свернутой топографической картой. Вообразив, каково ему придется, если от него потребуют ежедневно наводить здесь порядок, Швейк вздохнул. Он надеялся, что поручик по молодости своей окажется не особенно придирчивым, но при знакомстве тот держался подчеркнуто сурово и не преминул заметить, что вид у Швейка никудышный, ботинки не чищены, пуговицы болтаются и пряжка скоро потемнеет, а напоследок, бросив недовольный взгляд на его прическу, добавил: — Сходите в цирюльню, на вас ведь смотреть страшно, — и, увидев, что Швейк, накануне отдавший фельдкурату все деньги, мнется, украдкой ощупывая карманы, вынул кошелек и протянул ему монету. Швейк вернулся через час. Повесив на крючок фуражку, он предъявил поручику голову, гладкую, как тыква на грядке. — Ну вот, совсем другое дело, — сказал поручик. Сам он казался теперь слегка встрепанным: его безупречный пробор рассыпался, лоб вспотел, на шее краснело свежее пятно. Впустив домой обритого Швейка, он торопливо застегнул воротник, пригладил волосы и взял со стола записную книжку. — Я ухожу на службу, вернусь поздно. Следите, чтобы тут все было в порядке. Входя в роль приличного офицерского денщика, Швейк подал поручику саблю и про себя подумал, что предыдущий его слуга вряд ли утруждал себя полировкой этого предмета. Едва только шаги поручика стихли на лестнице, Швейк хлопнул себя по лбу, схватил с полки щетку и бросился вдогонку. — Господин обер-лейтенант, постойте! — В чем дело? — У вас, осмелюсь доложить, кошачья шерсть на брюках. — Спасибо, Швейк, — серьезно сказал поручик, и в глазах его, по-прежнему пристальных и строгих, вспыхнули теплые золотистые искорки. Поднимаясь наверх, Швейк вовсю нарушал утренний покой новых соседей, выстукивая щеткой по перилам какой-то бравурный ритм. Он понятия не имел, чего ждать от судьбы и завтрашнего дня, но твердо был уверен в одном: проигрывать в карты его сегодня не станут.

***

В тот памятный день, когда к поручику Лукашу без приглашения и, к тому же, намереваясь остаться надолго, приехала пани Вендлерова, Швейк, утомленный многими трудами, которым ему пришлось отдаться по велению настырной гостьи, с разрешения поручика лег спать пораньше. Из-под закрытой двери спальни пробивался розоватый свет, но Лукаш отчего-то не спешил составить даме компанию и долго шуршал газетами в столовой. В конце концов он заглянул в кухню, где Швейк устраивался на отведенной ему кушетке, и, увидев, что тот еще не спит, с неожиданной откровенностью признался: — Понимаете, Швейк, не нравится мне вся эта история. — Так точно, — отозвался Швейк, — понимаю. Ему эта история не то чтобы совсем не понравилась, но после нее он все-таки здорово устал, да и колени у него побаливали. Поручик уселся верхом на стул и закурил. — Не люблю, когда хозяйничают у меня дома. И потом, этот муж… Вообще-то я с ним знаком. Вполне приличный господин, хотя и не слишком образован. Глупо вышло. Знай я все это заранее, остался бы на ночь в казармах, а теперь мне даже спать негде. — Я, осмелюсь доложить, кухню могу уступить вам, а сам пойти куда-нибудь или же лечь на пол в столовой. У меня к таким вещам есть привычка. — Не стоит, Швейк. Вам тоже нужно спать, и, поскольку я взял вас к себе, у вас должен быть свой угол. — Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, нам, солдатам, не привыкать. Вот как-то раз на маневрах я устроился на ночь в низине и съехал в ручей… — Хватит, потом расскажете. Мне ведь завтра с утра на службу, — Лукаш вздохнул и нервно постучал пальцами по столу. — Придумайте лучше, что нам делать. И Швейк придумал. — Позвольте спросить, вам с краю спать удобнее или у стенки? — спросил он. Лукаш взглянул на него с недоумением, смутился слегка и пожал плечами. — Мне все равно. Спасибо. Лягу с краю и мешать вам не буду, — сказал он, торопливо разделся до белья, повесил форму на спинку стула и тут же уснул, за годы учений привыкший, как и Швейк, делать это в самых неудобных местах. Пахло от него офицерским табаком, недорогим одеколоном, немного конюшней и начищенными сапогами, дышал он спокойно и тихо. А Швейк до утра лежал как на иголках, боясь ненароком толкнуть поручика, во сне стащившего с него одеяло, и не без удовольствия размышлял о том, что заговор против пани Вендлеровой на время лишил служебную субординацию должного значения, сделав их с Лукашем кем-то вроде приятелей-сообщников. Швейку поручик понравился сразу — молодой, серьезный, совсем не злой, хотя порой и строгий до занудства, большую часть времени он проводил на службе, а если обедал дома, то не привередничал и всегда оставлял что-нибудь для Швейка. Кроме того, он пользовался уважением солдат и не ходил в любимцах у начальства, а значит, был человеком хорошим, и стоило ему помочь. Назавтра Швейк вернулся с почты, куда отнес телеграмму, и весь день многозначительно подмигивал поручику, давая ему понять, что дело сделано, пока пани Вендлерова не уставилась вдруг на Швейка и не спросила: — А почему это вы корчите такие ужасные рожи? — У меня, простите за выражение, нервный тик, — ответил Швейк. Он мог поклясться, что поручик Лукаш еле слышно хмыкнул, склонившись над чашкой. Позже, когда за дамой явился муж и, к несказанной радости обоих, увез ее на вокзал, поручик, весело насвистывая, ушел на прогулку и принес Швейку отличного табаку для трубки, а вечером они вместе сидели на кухне, и Швейк рассказывал Лукашу о том, как снабжал полицию служебными собаками. И целую неделю после они жили мирно и в полном согласии: поручик пропадал в казармах, приходил уставший и рассеянно слушал Швейкову болтовню, а Швейк варил ему кофе по утрам, чинил карандаши, чистил саблю и, приглядевшись к своему начальнику поближе, пытался понять, отчего тот временами грустит, все ли ладно у него на службе и нельзя ли чем-нибудь его порадовать. Однажды Лукаш заговорил о собаке, а потом случилось то страшное недоразумение с полковничьим псом, и теплым отношениям между поручиком и Швейком, казалось, навсегда пришел конец.

***

Поезд на Будейовицы отправлялся в полдень. Поручик Лукаш сидел у стола в опустевшей квартире и торопливо пришивал подворотничок на китель. Получалось плохо: Лукаш, умевший когда-то обращаться со швейными принадлежностями, был чересчур избалован женским вниманием и давно отвык от такой работы. Он сердился, колол пальцы иголкой и невпопад лепил косые стежки. Швейк, занятый укладкой чемоданов, сочувственно наблюдал за ним из передней, где в зеркале отражались угол стола, жестянка с нитками и встрепанная голова поручика, склоненная над нею. В жестянке, помимо прочего, лежали изящные ножницы для рукоделия, забытые очередной гостьей, и целый ворох незаконченных вышивок, одна из которых, как вспомнил Швейк, принадлежала пани Вендлеровой и торчала у нее из сумочки в день приезда. Что касалось прочих посетительниц, то Швейк в первую же неделю службы у поручика сбился со счета и поначалу переживал, как бы чей-нибудь ревнивый муж не наставил его красивому обер-лейтенанту синяков, но вскоре убедился, что бесчисленные быстротечные романы сходили Лукашу с рук — со всеми вокруг он держался ровно, был безукоризненно вежлив, не впутывался в скандалы и вдобавок сам будто бы стеснялся слегка и влюбчивости своей, и темных печальных глаз, насквозь пронзавших женские сердца, и даже меток на сорочке, заботливо вышитых одной вздыхавшей по нему замужней особой. С громким щелчком закрылся последний чемодан, и одновременно Лукаш в комнате ругнулся сквозь зубы и сунул в рот уколотый до крови палец. — Господин обер-лейтенант, — не выдержав, позвал Швейк, — вы бы лучше взглянули, все ли я уложил, да отдохнули перед дорогой, а шитье отдали бы мне. — Швейк, — произнес поручик сердито, — опять вы забыли, что я с вами не разговариваю? — Не забыл, осмелюсь доложить, — откликнулся Швейк, — и я совсем молчу, а только хотел сказать вам, что я быстрее справлюсь. Поручик действительно не разговаривал с ним второй день и ни о чем его не просил, а Швейк тяготился его молчанием и, не имея возможности рассказывать на публику свои истории, страдал ужасно и в борьбе с позывами к болтовне уже несколько раз больно прикусил себе язык. — Не знаю, можно ли вам вообще хоть что-нибудь доверить, — пробормотал Лукаш и побрел проверять багаж, им обоим не очень-то нужный. — Вы, надеюсь, не тащите с собой ничего лишнего? — Осмелюсь доложить, не тащу, — ответил Швейк и, усевшись на его место, сноровисто заработал иглой. Свой походный мешок он затянул еще на рассвете, а вещей, кроме трубки, бритвы, двух смен белья да куска мыла, у него никаких и не было.

***

В Кираль-Хиде Швейк впервые увидел своего обер-лейтенанта нетрезвым: Лукаш явился в лагерь в надетой задом наперед фуражке и по уши влюбленный в некую даму, которая, к несчастью, оказалась чужой супругой. Поручик, судя по всему, провел вечер весело и с пользой, но, как ни странно, никому не задолжал, ни с кем не подрался, не потерял что-нибудь из обмундирования; его не пришлось разыскивать по борделям и вести домой окольными путями, стараясь не нарваться на патрули. Он не ставил Швейка на кон в картах, не посылал его беседовать с кредиторами, не колошматил почем зря и не ругался, а вел себя очень прилично и лишь настойчиво требовал отнести на Шопроньскую улицу некое странное письмо. Разъясняя Швейку столь ответственное задание, он замолк на полуслове и растянулся поперек койки. Швейк осторожно снял с поручика сапоги, отстегнул саблю и, услышав, что Лукаш, так похожий в эту минуту на подгулявшего кадета и оттого по-юношески беззащитный, сонно бормочет что-то про скобяную торговлю, укрыл его одеялом и тихонько погладил по затылку. — Да отнесу я это ваше письмецо, отнесу, как приказано, не беспокойтесь, — сказал он и прибавил со вздохом: — Если бы всякий офицер спьяну был такой же милый, как вы, господин обер-лейтенант, нашему брату солдату жилось бы куда проще. И отнес. Видит Бог, Швейк всегда хотел как лучше, ну а получалось то, что получалось — слишком уж бестолковым и несчастным он, должно быть, родился.

***

В Саноке у привокзального почтового отделения поручик Лукаш долго искал в бумажнике свою фотокарточку из лагеря в Бруке, которую он собирался послать своей тетке вместе с написанным накануне письмом; потом уже могло не представиться случая. Так и не найдя фотокарточки, он запечатал конверт, надписал адрес и в глубокой задумчивости вернулся к зданию гимназии, где совершались приготовления перед пешим броском к линии фронта. Офицеры разошлись после совещания, солдаты под надзором Ванека перетаскивали к воротам батальонное имущество. По коридору бродил караульный. За приоткрытыми дверями физического кабинета стонал подпоручик Дуб. У него страшно кружилась голова и во рту было сухо, как в цветочных горшках, в изобилии расставленных по этажу и набитых окурками. В пустом классе поручик Лукаш застал Швейка. Тот, к его удивлению, не суетился во дворе, не болтал, не горланил на пару с Мареком песни, а сидел за партой и сосредоточенно перелистывал учебник словесности. Рядом лежали трубка, сухарь и давнишняя газета. Увидев поручика, Швейк вскочил, вытянув руки по швам, и Лукаш заметил у него под глазом свежую ссадину. — Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, господина лейтенанта Дуба я нашел и доставил, как было приказано, только господин лейтенант дорогой перепутали меня с кем-то из своих учеников и, будучи в лучших побуждениях, врезали мне по физиономии, ну и пришлось мне слегка окунуть их в бочку для дождевой воды, иначе мне было никак их не дотащить — очень уж они хотели подраться. После всего этого господин капитан Сагнер, как увидел нас обоих, жутко разозлился и приказал господину лейтенанту пойти проспаться, а мне — исчезнуть с глаз долой, вот я и пошел туда, где господину капитану меня не видно, а ежели... — Достаточно, Швейк, мне все ясно, — остановил его поручик. Внутри у него все кипело от злости, и злость эта, вопреки обыкновению, предназначалась вовсе не Швейку, который наблюдал за своим начальником с привычным благожелательным любопытством. Ни буйные выходки подпоручика Дуба, ни общая неразбериха, казалось, ничуть не мешали ему пребывать в ладу и согласии с самим собой и всем вокруг. — Вы бы хоть ложку приложили, — сочувствуя Швейковой неприятности, посоветовал поручик Лукаш. — И то верно, господин обер-лейтенант. От синяков, говорят, уксус помогает, но где же я его теперь возьму, — и Швейк принялся развязывать свои подсумки. Наклонясь, он задел газету, и под ней показался глянцевитый край фотографической бумаги. В мыслях Лукаша мелькнула некая догадка; поначалу она представилась ему столь абсурдной, что он замялся и в волнении прошелся по классу, но торопливое движение, которым Швейк сдвинул газету обратно, заставило поручика заинтересоваться скрытым под ней предметом. — Швейк, что это там у вас? Покажите, — потребовал он. — Ничего, господин обер-лейтенант, — быстро ответил Швейк и собрался было сложить газету, но Лукаш уже вытянул наружу картонный прямоугольник и в изумлении уставился на самого себя, снятого в полный рост, с саблей и юбилейным крестом, у намалеванного на холсте пейзажа. — Как это понимать, Швейк? Вы копались в моих бумагах?.. — выкрикнул поручик и закашлялся, сорвав голос. Швейк стоял перед ним, не смея поднять глаз, и только пальцы его беспокойно теребили сукно кителя. — Никак нет, господин обер-лейтенант, — ответил он тихо. — Вы, должно быть, принесли карточку от фотографа завернутой в эту самую газету и потом про нее забыли — немудрено в этаком беспорядке, — а газету, прочитавши, отдали мне. — Хорошо, допустим, — пробормотал поручик, вертя в руках снимок, вдруг показавшийся ему нелепым и совершенно безвкусным. — И за столько времени вы не нашли возможности вернуть ее? — Я хотел, господин обер-лейтенат, — промолвил Швейк, все еще глядя в пол, — но каждый раз, как я собирался это сделать, что-нибудь случалось. Вот даже сегодня… — Вы же знаете, Швейк, я не терплю вранья, — перебил его Лукаш, чей гнев остыл, сменившись, как часто бывало, когда речь шла о Швейке, тоскливым недоумением. — Вы, по-видимому, опять что-то натворили, и ваши попытки оправдаться все только запутывают. Просто объясните мне, в чем дело, а я решу, стоит ли вас наказывать, и покончим на этом. — Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, дело в том, что на войне следует ожидать всякого, и я без спроса взял вашу фотокарточку, которую нашел в газете, — единым духом выпалил Швейк и принялся вновь разглядывать паркет, истоптанный сапогами и кое-где прогоревший. Поручик Лукаш устало облокотился на учительскую кафедру. — Не понимаю, зачем она вам. Из-за вас я не смог послать ее тетушке, а она давно просила какую-нибудь. Вообще неизвестно теперь, когда… — и он умолк. На классной доске в полустертых линиях угадывалось крупно выведенное непечатное слово. — У вашей тетушки, господин обер-лейтенант, наверняка есть другая ваша фотокарточка, — сказал Швейк совсем тихо, — а у меня никакой нет. Он все еще стоял, чуть покачиваясь с пятки на носок. Струйки пота стекали по загорелому лбу, вихры липли к вискам, и в лице его, всегда умиротворенном, на миг отразилась такая растерянность, что поручику стало нехорошо. — Оставьте себе, Швейк. Пусть… на память. Он положил снимок на парту и, горестно махнув рукой, вышел из класса.

***

Стояла страшная духота. На исходе дня колонна войск тащилась по разбитой дороге. Сельские пейзажи, которые поначалу радовали солдат, уставших от бесконечного путешествия в телячьих вагонах, были унылы и однообразны, и никто уже не глядел по сторонам. Люди, выбившись из сил, садились на обочину и принимались копаться в мешках или вытряхивать песок из обуви. Несчастный Балоун пыхтел, обливался потом и предлагал кому-нибудь понести его винтовку, на что вокруг отвечали вялыми смешками. — Не годишься ты, братец, для военной службы, — говорил ему Швейк. — А ну подтянись! Может, ты и в бою попросишь кого-нибудь стрелять вместо тебя? — И попросил бы, — отвечал тот с обидой, — я-то все равно не сумею! Поручик Лукаш ехал верхом вдоль колонны. Время от времени он возвращался в хвост и подбадривал отстающих, заодно отчитывая солдат за привычку выпивать всю воду сразу. Кроме того, его интересовало самочувствие подпоручика Дуба, боевой путь которого бесславно начинался в санитарной повозке, куда его пришлось сложить, как небрежно упакованный багаж, и где на каждом ухабе он стукался головой о доски, отчего ненадолго приходил в чувство и начинал громко ругаться, призывая шедших рядом солдат проявлять больше почтительности к офицерскому составу. Поручику Лукашу все это страшно надоело, и он прикидывал, не отправить ли олуха Дуба в лазарет, пока тот ненароком не угробил всю австрийскую армию. — Это всегда так бывает, господин обер-лейтенант, — утешительно заговорил Швейк, нагнав кобылу поручика, то и дело норовившую остановиться и пощипать травы. — Человек всей душой стремится к чему-нибудь одному, а получается совсем другое, вот и приходится ему страдать, бедняге. — Перестаньте болтать, Швейк, — оборвал его Лукаш, признав про себя, что замечание пришлось кстати и относилось не только к Дубу, но и, пожалуй, к нему самому. Лошадь двигалась шагом, и Швейк не отставал; ему словно в радость было топтать землю в полной выкладке. Другие, глядя на него, лишь пожимали натертыми плечами. Но вот солнце село, улеглась пыль, стало легче дышать. Некоторое время все шли молча, потом в задних рядах кто-то воспрянул духом, и над полем понеслась старая солдатская песня. Поручик Лукаш снова ускакал проведать санитарную повозку. Возвращаясь, он глубоко задумался о своем — и вдруг, забывшись, подхватил припев. Голос у Лукаша был красивый, но чуть глуховатый, и, наверное, поэтому даже разухабистые походные песни получались у него с какой-то мягкой и проникновенной грустинкой, что особенно нравилось Швейку. Еще до отъезда на фронт он, возясь на кухне, часто замирал и прислушивался, когда поручик напевал себе под нос, набрасывая план очередной лекции для школы вольноопределяющихся. Колонна в сумерках тащилась по дороге, песня таяла над солдатскими головами, у горизонта вспыхивали первые звезды. — Что вы на меня так смотрите, Швейк? Опять что-нибудь стряслось? — придержав лошадь, не без раздражения спросил поручик Лукаш. — Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, — ответил Швейк, — все в наилучшем порядке, как сказал один церковный староста, которого по ошибке макнули в колодец. Лукаш только вздохнул. Позже, когда рота располагалась на ночлег в Лисковце, он вынужден был лично руководить выгрузкой подпоручика Дуба из санитарного транспорта, поскольку солдаты взялись за это дело с большой неохотой, и оттого злился на весь белый свет. Он решительно перебил Швейка, намеревавшегося по случаю рассказать своему командиру и всем желающим очередную историю, и поинтересовался: — Вы не знаете, Швейк, почему я вас еще терплю с вашими глупостями?.. — Не знаю, господин обер-лейтенант, — ответил Швейк и, поудобнее закинув к себе на плечо руку подпоручика Дуба, которого они вместе с безропотным Кунертом не слишком деликатно волокли по направлению к ближайшему дому, тихо прибавил: — Должно быть, мы с вами просто два очень одиноких и невезучих человека, кому и терпеть-то больше некого.

***

На следующий день стало прохладнее, и второй переход дался солдатам легче прежнего. Вот только Швейк держался непривычно молчаливо, то и дело спотыкался и в конце концов отстал от товарищей. Вечером, присев на крыльцо брошенного хозяевами дома, в котором решено было разместить штаб, он снял обмотки, задрал штанины и увидел, что у него опухли колени, чего давным-давно не случалось. — Да, тяжеловато мне будет встать, а еще тяжелее — дойти до наших позиций, — сокрушенно пробормотал он и принялся размышлять о своем несчастье, как вдруг до села докатился глухой гул орудийных залпов, и лицо Швейка прояснилось. — Стреляют-то совсем рядом. В прошлый раз мой ревматизм сразу прошел, когда меня призвали на фронт, а уж теперь, когда мы со дня на день окажемся в окопах, ему больше ничего не останется, кроме как навеки меня покинуть. Эти оригинальные рассуждения услышал поручик Лукаш, которому невмоготу было находиться в доме, где подпоручик Дуб, слегка опамятовавшись, нес околесицу о патриотическом воспитании гимназистов и наверняка отбил себе кулак, коим в порыве чувств колотил по столу. При появлении офицера Швейк попытался вскочить, но Лукаш отмахнулся и, усевшись рядом, прикурил сигарету от его трубки. — И где же, скажите на милость, вы заработали свой ревматизм? — спросил он, бросив взгляд на Швейковы колени. — По пьяной лавочке, господин обер-лейтенант, — с простодушной готовностью отозвался Швейк. — Произошло это, когда я служил на действительной. Очень забавная история. Могу рассказать ее вам, если пожелаете. — Спасибо, не надо. Предпочту оставаться в неведении. Из разбитого окна послышался обращенный неизвестно к кому хриплый окрик подпоручика Дуба: — Эй вы, бездельники! Назовите сейчас же исключения из правил о роде существительных четвертого склонения, а не то я вас высеку! У меня в классной комнате всегда припасены отличные розги! — Pinus, laurus, eucalyptus! — крикнул ему в ответ Швейк. — Quercus! * За стеной раздался грохот; вслед за ним повисло молчание. Поручик Лукаш тяжело вздохнул и, подперев рукой подбородок, попытался решить, не пора ли ему взять револьвер, найти укромное местечко и как-нибудь по-тихому, не привлекая внимания, застрелиться. Размышления его прервала крупная рыжая дворняга, которая выскочила из-за горелого сарая и, радостно виляя хвостом, подбежала к Швейку. — Превосходная зверюга, но за породистую не продашь, — сказал Швейк, почесывая длинные собачьи уши. — Вот если подкрасить, может сойти за борзую. Дворняга, будто протестуя против такого обмана, подошла к поручику и ткнулась ему в ладонь мокрым теплым носом. Лукаш потрепал ее по холке, зарылся пальцами в шерсть, и на его лице, все чаще теперь сохранявшем выражение угрюмой задумчивости, на миг появилась почти мальчишеская улыбка: собака, большая, мохнатая и бестолковая, напомнила ему о детстве, проведенном в деревеньке где-то на юге Чехии. Жаль, собаку нельзя было взять с собой. Впрочем, Лукашу и без нее хватало хлопот. — Вот что, Швейк, пойдите сейчас к батальонному врачу, пусть он даст вам какую-нибудь мазь от отеков, да скажите ему, что это я вас послал, — распорядился он, вставая. — Горе мне с вами. Если к завтрашнему дню вам не станет лучше, поедете в повозке вместе с подпоручиком Дубом. И не смейте с ним препираться, иначе я вас накажу. — Слушаюсь, господин обер-лейтенант. Думаю, нам с господином лейтенантом найдется о чем побеседовать — они ведь культурные и знают по-латыни, — ответил Швейк, сохраняя вид человека, весьма довольного жизнью. — Нам, простым солдатам, очень полезно такое соседство. Хорошо, что среди господ офицеров теперь много штатских, особенно из числа преподавателей гимназии. Поручик Лукаш в отчаянии покачал головой и молча протянул ему обе руки, помогая подняться.

***

Медная луна, похожая на чудовищных размеров железнодорожный фонарь, заглядывала в окопы по обеим сторонам от линии фронта. Кто-то чиркнул спичкой. Швейк огляделся: вокруг зевали, чесались, щелкали вшей, но вскоре все стихло, и только слышно было, как урчит у Балоуна в животе. — А знаете, коллега, что говорили о смерти в Древней Греции? — спросил повар-оккультист Юрайда. — Вот, послушайте: когда мы есть, то смерти нет, а когда она есть, нет уже нас — нам решительно все равно, и мы ничего не чувствуем. — Нам всем давно следовало бы стать эпикурейцами, — ответил Марек, чья душа металась между любовью к классической философии и глубоким отвращением к ней же. — Бытие есть, небытия нет, — изрек Юрайда, закрыл книгу, повернулся на бок и захрапел. Увы, древние мудрецы заблуждались, и повар-оккультист заблуждался вместе с ними: небытие было. Оно шаталось по окопам и поглощало тех, кому везло меньше остальных. Измотанные люди, прижимаясь друг к другу, засыпали вповалку на охапках сена и мешках с песком. У полевого телефона, скорчившись, дремал Ходоунский. Воск со свечи, воткнутой в патронную гильзу, капал на недописанное письмо. Швейк дунул на пламя, луна зашла за облачко, и стало совсем темно. — Если кто захочет нас поднять, мы про то и без света узнаем, а так и до пожара недалеко, — рассудительно сказал Швейк и устроился поудобнее на сухом клочке земли, присыпанном лежалой соломой. Снаружи изредка доносились осторожные шаги караульных. В окоп тихо спрыгнул поручик Лукаш, выходивший проверять посты. Увидев, что Швейк полуночничает сам с собою, он жестом велел ему погасить трубку и, повалившись на мешки, забылся тяжелым сном. Швейк, обрадованный его возвращением, по давней привычке беречь своего обер-лейтенанта укрыл его полой шинели, придвинулся ближе и стал смотреть в небо. Высоко над окопом висели звезды, отовсюду тянуло мертвым холодом, и где-то на той стороне, точно так же скорчившись в смрадных ямах, замерзали и пухли от голода русские солдаты. Там, как и здесь, устали, намучились, заросли грязью, и вши, переползая с убитых на живых, не отличали нижних чинов от офицеров. Бесконечно долго тянулась ночь; тишина прибила к земле пороховую гарь, и луна, единственная на всех, висела над полем, то выныривая, то скрываясь в дымке. Слева от Швейка беспокойно заворочался Марек, подложивший под голову растрепанную и отсыревшую батальонную летопись, которая превратилась теперь в громадный сборник небывалых подвигов, достойный публикации в газетах, правительственных манифестах и школьных учебниках. Справа поручик Лукаш, чья героическая гибель под огнем русской артиллерии занимала как раз четыре последние страницы, вздрогнул от холода и, не просыпаясь, отчетливо произнес длинное немецкое ругательство. Мареку снилась какая-то вязкая чушь; поручик, совсем простуженный, дрожал и не мог согреться. Швейк обнял обоих, крепко прижал к себе, надеясь, что так всем им станет немного теплее, и вслух подумал: — Я-то, положим, и не в своем уме, но все как-нибудь образуется — быть не может, чтобы все мы тут пропали ни за что ни про что, — и уснул с улыбкой, уткнувшись в грязную солому. Никто ему не ответил. Молчали орудия, холод стелился по земле, и звезды исчезали одна за другой, будто на небе кто-то гасил окурки.