Ангелы Цуюри.

Зеницу всеми силами ненавидел Канао Цуюри. Ее черные как смоль пряди хотелось сжечь, а на персиковой коже оставить парочку черных клеймен, выжженных раскалённым железом. Хотелось намотать ее сгнившие изнутри органы на ржавые трубы; расколоть череп этой твари, черт! До боли хотелось. До зуда в ногах. А она замечала. И очень ясно, ведь дурой не являлась. Улыбалась ему, добродушно виляя хвостиком – ну точно дрессированная! – чем ещё больше бесила. Только вот улыбка с каждым днём всё тлела, а прежний воинственный блеск в глазах постепенно тускнел. Он жил бок о бок с Танджиро, ежедневно наблюдая за тем, как тот холит и лелеет эту овцу, а та лишь послушно выполняет каждое его поручение, словно ручной пёсик. Агацума порой срывался на Иноске и Гию, в истерике нанося напарникам немыслимые удары, после чего пришлось пройти курс лечения в психушке. “Лучше бы я сдох там.” А потом Цуюри заболела. Свалилась, как букашка, с каким-то там расстройством, пищевым, кажется. Зеницу с ликованием наблюдал за тем, как женщина, молодая и красивая, мучительно уходит в мир иной. Как Камадо терзает себя, изводит и морально, и физически, как не спит ночами – и совсем не из-за работы, а плачет, так жалостливо и по-детски, сидя на коленях перед кроватью сучки Канао. Агацума сходил за успокоительным для него, Танджиро выпил стакан залпом, даже не морщась. Цуюри умерла рано утром. На её бледном, как полотно, лице не было ни одной эмоции. Руки не дрожали, на лице ни кровинки. Зеницу стоит перед мертвыми телами Камадо и Цуюри. Затуманенный взгляд опустился вниз. Не хотелось, конечно, убивать Танджиро, но Агацума прекрасно понимал, что он в любом случае не достанется ему. Будет так же доверчиво принимать напитки с ядом – совсем, бедный, с катушек слетит. Агацуме было просто жалко оставлять Танджиро наедине со своими демонами, так почему бы не отправить его к ангелам Цуюри?..