Снег летит вертикально вверх

      Мягкий сумрак опускается на улицы вместе с невесомыми снежными хлопьями — снега в этом году непривычно много для Японии, и город почти утопает в сугробах. Мидория шаркает подошвами, нарочно загребая ботинками белую мишуру, и та взлетает в воздух, рассыпаясь на тысячи частичек; они усеивают асфальт, сливаясь с уже лежащим на нем слоем снега. Это выходной день перед началом последней учебной недели — дальше их ждут новогодние каникулы. Особенно отдохнуть на них не удастся — им предстоит практика в геройских агентствах, но сегодняшний день был полностью в их распоряжении, и вот они возвращаются в общежитие, навестив с утра маму Шото в клинике (в этот раз Мидория почти не нервничал перед Рей, и если прежде он всегда отступал в сторонку, когда Шото прощался с матерью, то сегодня даже позволил утянуть себя в их первые групповые объятия. Шото пообещал себе сберечь это уютное, тёплое воспоминание до конца своих дней). После они успели сходить в кино и наесться до отвала собы в небольшом кафе недалеко от кинотеатра. И сейчас, шагая по безлюдной дороге, освещаемой редкими фонарями, в свете которых танцуют снежинки, вдыхая полной грудью свежий воздух под шарканье красных ботинок, Шото чувствует себя таким… целым.       Он как никогда сильно благодарен судьбе за то, что в его жизни появился Мидория Изуку.       Шото отстаёт от него ровно на пару шагов, любуясь беззаботностью друга, улыбается внутренне, сердцем, и — совсем слегка — уголками губ. Робкое счастье теплится внутри — ему хорошо вот так, когда Мидория просто идёт рядом, весь обсыпанный снегом. Белая россыпь лежит на пушистом помпоне его шапки и украшает кончики непослушных кудряшек, выглядывающих из-под головного убора, и Шото хмыкает, замечая забавную схожесть с ветками ели: Мидория точь-в-точь новогоднее дерево, особенно в этой зеленой куртке, а помпон сошел бы за звезду — венец украшательства на европейский манер.       В доме Тодороки никогда не ставили новогодних елей, но в общей гостиной общежития Академии одну ребята украшали все вместе. Шото правда почти не принимал в этом участия, не японские традиции ему чужды, но ему все равно было здорово просто находиться в окружении тех, кто приходил в восторг от обычного развешивания елочных шаров и гирлянд. Мидория тогда светился ярче любой из них, и наблюдать за этим Шото было приятнее всего.       Шото переносится из своих воспоминаний обратно в реальность на звук зовущего его голоса.       — …ки-кун?       Шото приподнимает брови.       — М-м-м?       Мидория, улыбнувшись, склоняет голову к плечу, и пара снежинок срывается с кончиков его волос. Шото прослеживает то, как они плавно опускаются на асфальт, и поднимает взгляд к мягким чертам лица напротив.       — Ты о чем-то задумался, Тодороки-кун? — повторяет свой вопрос Мидория, и Шото просто совершенно глупо улыбается в ответ. Видя это, Мидория начинает улыбаться еще шире, и внутри Шото словно раздувается теплый воздушный шар.       — Я… — Сказать ему, какая у него красивая улыбка? — Да. Задумался. — Зеленые брови заинтересованно приподнимаются, и Мидория переступает с ноги на ногу. Странно. Шото и не заметил, как они остановились посреди пустынной дороги. Друг явно ждет продолжения, и Шото договаривает: — Подумал про Новый Год.       — Оу. — Мидория начинает улыбаться иначе, как-то менее лично. Почему-то Шото охватывает ощущение, что это не тот ответ, который от него ждали, или он это себе напридумывал? Но Мидория просто чуть отводит взгляд, говоря: — Я обожаю Новый год.       — Я знаю, — отвечает Шото и замолкает, не зная, что еще сказать; повисшая в воздухе тишина начинает казаться неловкой. Но деликатный Мидория, очевидно гораздо более хорошо разбирающийся в том, как бережно сглаживать подобные углы, продолжает тему сам:       — А тебе нравятся праздники, Тодороки-кун?       — Праздники? — переспрашивает Шото.       — Н-ну… Да. — Мидорию явно смущает его пришибленное состояние, но, опять же, он слишком деликатен, чтобы заострять на этом внимание. — Новый год вот, например. Я знаю, что ты рос в традиционной обстановке, ну, твой дом, обычаи, которые в нем соблюдаются, это очень здорово. Но ты говорил, что вы много лет по сути вовсе не отмечали никаких праздников, из-за, ну, из-за ситуации в твоей семье, и я подумал… Ах, п-прости, я не должен был поднимать эту тему, я…       — Всё в порядке, — мягко успокаивает чужую панику Шото. Мидория благодарно улыбается, но добавляет:       — Всё же прости, невежливо затрагивать такие вещи. Наверняка тебе не хотелось бы лишний раз обсуждать подобное.       — С тобой я могу обсуждать что угодно, — искренне признаётся Шото и совсем чуть-чуть чувствует жар на щеках. Мидория поднимает на него смущённый взгляд.       — Это… — он застенчиво теребит подол куртки, пряча лицо в шарф. Его голос приглушается складками ткани. — Это здорово. Кхм. — Стрельнувший из-под кучерявой челки взгляд пронзает Шото сладостным чувством. Ему очень хочется сейчас развернуть шарф Мидории, чтобы полюбоваться румянцем, почти спрятавшим под собой веснушки. — Не знаю, уместно ли такое говорить, но мне очень приятно знать это.       Слабая улыбка растягивает губы Шото.       — А мне приятно знать, что тебе это приятно.       Ах, воздух, должно быть, стал теплее на несколько градусов — такой солнечной выглядит улыбка Мидории.       Он очень красный и очень смущённый, но всё же перестаёт прятать лицо в шарф и, мотнув головой (снежинки сыпятся с помпона, словно волшебная пыльца), начинает потирать ладони друг о друга.       Шото очень хочет предложить согреть их, но он не решается. Кажется, Мидория замечает в его взгляде неозвученный порыв и снова краснеет — он давно научился читать Шото так легко, словно тот не является социально неадаптированным пнём, которым частенько себя ощущает. Не то чтобы Шото это беспокоило: он никогда не стремился быть «компанейским парнем», ему было удобно в своём пузыре отчуждённости, но то, что Мидория проник сквозь этот пузырь и первым из очень немногих научился видеть сквозь фасад сдержанности истинную личину чувств Шото, дарило… ну, иногда это дарило смущение. Шото и сам ещё только учился разбираться в себе. Но даже вместе с этим деликатный, мягкий, добрый Мидория всегда давал ещё и то чувство комфорта и защищённости, которое мог дать только человек, искренне заботившийся о тебе. Рядом с ним Шото чувствовал себя в безопасности.       Мидория как бы невзначай снимает перчатки, продолжая потирать руки, и от Шото совсем не укрывается то, как чужой взгляд с надеждой косится на его ладони. Шото медленно достает их из карманов. Он чувствует себя непривычно неловким, и руки, бессмысленно выпрямленные вдоль тела, теперь кажутся глупыми придатками. Мидория видимо спохватывается, что пялился, и отводит взгляд. Шото подавляет порыв спрятать руки обратно в карманы.       — М-м-м, о чем мы говорили?.. — рассеянно пытается возвратить нить разговора Мидория. — О! Праздники! — он легко натягивает обратно бодрый тон. — Так тебе нравится Новый Год?       — Не знаю, — честно признается Шото и чуть пожимает плечом. — Не уверен. Как ты верно подметил, это первый раз за столько лет, когда я собираюсь по-настоящему отмечать его. И впервые я буду делать это с близким мне человеком, помимо моей мамы.       — С… С человеком? — неуверенно переспрашивает Мидория. Он нервно хихикает. — Ты хотел сказать с людьми, да? С близкими людьми, нас ведь будет много на празднике, ну, то есть мы же договорились, что пойдем по храмам в компании Ииды-куна, Урараки-чан и Тсую-чан, и Каминари-кун вроде бы тоже хотел с нами, и…       Интересно, Шото выглядит несчастным настолько, насколько себя сейчас чувствует?       — Да, — медленно соглашается он. Что-то мрачное шевелится в нём от правоты слов Мидории. — Мы будем не одни.       Шото не против компании других людей, но почему-то так не хочется делить внимание Мидории с кем-то еще. И откуда в нём эта жадность?       — Ах, я… — Мидория моргает, сбитый с толку. Его взгляд становится глубже за какую-то секунду, а его аура, до того излучавшая беззаботность, меняется на ту, что сопровождает этого парня, когда он пытается докопаться до сути чего-то серьёзного.       — Я хотел бы узнать о тебе побольше, Тодороки-кун, — внезапно говорит он, поражая твердостью своего заявления. Будто на бой вызывает, честное слово.       — Куда уж больше, — невольно хмыкает Шото.       — Ну, — он жмет плечом, — например, вот про твоё отношение к другим праздникам. Совсем скоро ведь и твой день рождения.       — В моём случае это не праздник, — спокойно произносит Шото. Он не хочет сказать, что жалеет о своём появлении на свет, но, как и Новый Год, день его рождения уже много лет остается обычным днем. Только если в первом случае праздник можно было встретить, просто выйдя за пределы дома Тодороки — весь мир украшал, отмечал и веселился, то во втором случае мало кому было дело до младшего сына Старателя. Фуюми старалась ради него, даже пекла праздничный торт, но трудно было перебить мрачную, тяжелую атмосферу, в которой они привыкли жить.       — Оу… — Мидория потерянно топчется на месте. Маленький холмик из снежинок успел снова собраться на его шапке. — Ты… не планируешь отмечать его?       — Всё в порядке, — зачем-то говорит Шото. Он не знает, кого именно убеждает сейчас. — Это просто день.       — Нет, это не просто день, — упрямо говорит Мидория, делая широкий шаг вперед. — Это важный день. Без него мы бы не стояли сейчас здесь.       — Ты бы просто стоял с кем-нибудь другим, — пожимает плечами Шото. Он не должен чувствовать себя так тоскливо от этой истины.       — Не стоял бы! — громко восклицает Мидория, рывком шагая еще ближе. Кажется, он злится: таким сердитым выглядит его взгляд под сведенными бровями. — Ты совсем не понимаешь, о чём говоришь!       — Прости? — растерянно просит Шото. — Я… — он озирается по сторонам, словно что-то способно подсказать ему, в чем он не прав. — Я, наверное, и вправду чего-то не понимаю.       Сердитое выражение уходит, и Мидория досадливо прикусывает губу. Шото пытается приблизиться к нему, сам не зная зачем, но тот отворачивается.       — Нет, все в порядке. Это ты прости, — негромко произносит он куда-то в сторону. — Я просто… — он вздыхает, опуская голову. Горка снега умудряется удержаться на помпоне. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что ты важен. — Он поворачивает голову к Шото. В его глазах печаль и что-то еще, прямо под ней, невысказанное, отчаянное. Шото всё же подступает ближе. — Ты важен, Тодороки-кун, — настойчиво повторяет Мидория, и что-то трепещет внутри Шото. — Для меня и в этом мире.       — Спасибо, — очень тихо произносит Шото. Кончики его пальцев едва ощутимо дотрагиваются до мизинца Мидории. Он не отстраняет руку, и Шото позволяет себе коснуться его ладони. Шершавая и холодная, он обязан её согреть. — Ты замёрз?       Мидория в первую секунду теряется от вопроса, но, проморгавшись, вздрагивает, выпадая из оцепенения.       — Ам, ха-хах, да, есть немного. — Он смущенно трет затылок свободной рукой, посмеиваясь. Шото успевает поймать её, когда она опускается, и заключить обмерзшие пальцы в колыбель своих ладоней. Он мягко потирает мозолистые пальцы левой, горячей от причуды рукой, пытаясь в этом жесте вернуть хотя бы крупицу той заботы, что ему всегда дарит сам Мидория. Так много раз Шото мечтал прикоснуться к нему вот так, с бережностью, как к самому ценному, что когда-либо у него было, так много раз хотел проследить гребни шрамов на руках, спасших его из глубин самонеприятия.       Шото втайне любил эти шрамы, хотя и ненавидел себя за то, что сам являлся причиной их появления — он никогда не хотел стать для Мидории источником боли. Но он был благодарен за то, что этот человек не пожалел себя ради него, когда они были едва ли знакомы.       И теперь, когда они не соперники, а лучшие друзья, Мидория дарит ему место в своём огромном сердце. И всё же Шото с яростным голодом хочет получить его полностью.       Он так безнадёжен.       Мидория всё это время смотрит на него. Неотрывно — его нечитаемый взгляд прикован к глазам Шото. О чём он думает? Их руки по-прежнему переплетены, шершавые ладони давно стали тёплыми, но Мидория не спешит их отнимать. Шото вновь и вновь невесомо проводит кончиком пальца вдоль гладкого широкого шрама, опоясывающего кисть, стремясь запомнить это ощущение. На периферии зрения продолжают мельтешить снежинки, гудит фонарь в вышине; они словно застыли внутри огромного снежного шара, а весь остальной мир остался где-то далеко, за пределами их собственного маленького мира, где только теплое соприкосновение рук и магия зеленых глаз напротив, от которых Шото не в силах отвести взгляд. Это похоже на настоящую сказку.       Насколько наивно в мире причуд верить еще и в волшебство?       — Тодороки-кун? — тихонько зовёт Мидория.        — Да? — чуть громче шепота отзывается Шото. Будто их голоса могут разрушить повисшую в воздухе магию.       — Хочешь, изобретём свой собственный праздник?       Шото в удивлении поднимает брови. Это прозвучало так неожиданно, что ему хочется засмеяться. Он не помнит, когда в последний раз его захватывало такое желание.       — Я не знаю.       Мидория смешно дует губы, насупившись как ребенок.       — Если ты не уверен в своем отношении к существующим праздникам, или они тебе не нравятся, тогда нам просто стоит создать свой собственный праздник, тот, который точно будет тебя радовать, — объясняет он таким тоном, словно Шото упустил самую логичную мысль на свете.       — Мне не обязательно нужен праздник, чтобы радоваться, — произносит Шото. Ещё каких-нибудь полгода назад он ни за что не сказал бы подобного. Но теперь ему действительно доступны простые радости — всё то, что он упустил за свою недолгую жизнь: будь то его первая игра на нинтендо или общажные киновечера, посиделки в кафе с друзьями (и сами друзья), вредный, но оказавшийся на удивление вкусным фастфуд, первая ночевка не в своей комнате (Айзава едва не спалил его выходящим утром из спальни Мидории), комиксы, коллекционирование фанатского мерча (первую фигурку Всемогущего ему подарил, конечно же, Мидория. Она совершенно не вписывалась в обстановку его комнаты, но Шото всё равно держал её на самом видном месте), вылазки на крышу Академии и ещё много-много всего, что насыщало дни Шото, делая его жизнь жизнью.       — Но праздники это нечто особенное! — настаивает Мидория, строя щенячьи глазки. — Ну давай же, будет весело, обещаю.       Как будто Шото когда-нибудь сможет сказать ему «нет».       — Хорошо, — с полуулыбкой соглашается он, и Мидория победно вскидывает кулак, но сразу же возвращает руку в объятия пальцев Шото.       Ух ты, они продолжают держаться за руки просто так.       — Отлично! Кхм, ну тогда нам нужно подумать над тем, что тебе нравится.       — Нравится? — задумчиво переспрашивает Шото. Ему хочется сказать «ты».       — Да! — Кажется, Мидория все больше приходит в восторг от собственной идеи. Ещё вот-вот и начнёт сиять, точно как звезда на ёлке. — Это должна быть супер концентрация всего, что ты любишь! И что реально собрать в одно время в одном месте, конечно же.       Шото молчит, ожидая, что же за идеи дальше посетят эту лохматую голову.       — Так, подумаем… — тянет Мидория. Он по привычке начинает терзать нижнюю губу пальцами, как делает всегда, задумываясь, и Шото хочется одновременно вернуть его руку в свои и тоже прикоснуться к его губам. — Традиционным блюдом точно станет зару соба.       Шото хмыкает.       — И сам праздник должен быть в холодное время года, потому что тебе больше нравится холод, но не в очень холодное, а то ты становишься как сонная муха, — продолжает рассуждения Мидория, делая вид, что не замечает многозначительно выгнувшуюся бровь друга. — Это будет провалом, если ты до полуночи не дотянешь, просто уснув.       — Почему именно до полуночи? Это как в сказке про Золушку?       — Нет, просто другой день наступает в ноль часов, Тодороки-кун, ты иногда такой глупый, — фыркает Мидория.       Шото никогда бы не подумал, что позволит кому-нибудь подтрунивать над собой, но ему определённо нравится озорной блеск в глазах Мидории.       Явно веселясь, тот продолжает:       — Итак, дальше. Символ праздника! Это должно быть что-то яркое и красивое. Хм, — он лукаво косится на Шото. — Конечно же, ты сам.       — Человек не может быть символом праздника, — скептически произносит Тодороки. Он старается не обращать внимания на то, как начинает теплеть лицо.       — А Санта Клаус на Рождество? А тот же Пасхальный Кролик?       — Это всё не люди. И уж лучше тогда ты.       — Я? — искренне хлопает глазами Мидория. — Почему я?        — Ты похож на новогоднюю ель, — серьёзно признаётся Шото. — И ты красивый.       — Смеёшься? — неверяще отзывается Мидория. Шото качает головой. — Ты, кхм, ты вообще себя видел? Твоё лицо, кажется, вылепили сами ангелы?       — Ты перегибаешь, — хмурится Шото.       — Нет. Ты прекрасен, — очень серьёзно и очень уверенно отвечает Мидория. И тут же неразборчиво пищит себе под нос: — Обожеясказалэто!       — Спасибо, — хмыкнув, улыбается Шото, наконец принимая комплимент. Он никогда не считал свою внешность особенной, да и в целом не был человеком, уделявшим внимание чему-то столь поверхностному (разве что стал находить веснушки и зелёные глаза очень привлекательными чертами), но слышать, что Мидория считает его красивым, было по-настоящему приятно. — Только можно на празднике всё же обойдёмся без плакатов с моим лицом или чего-то в этом роде.       — Святые Небеса! Плакаты с твоим лицом! Это именно то, что нам нужно! — громко восклицает Мидория и сразу смеётся над тем, как Шото кривится. — Плакаты, мно-о-ого плакатов!       Шото пытается закрыть ему рот рукой, но тот с хохотом перехватывает её, прижимая к груди.       — Ладно. Ладно, — примирительно кивает он. — Один плакат. Но большой. Ха-хах не смотри на меня так! Ладно-ладно, просто изготовим футболки и значки, стой-стой, никакого огня, ты спалишь одежду и себе, и мне! Ладно, только значки! Значок! Один, маленький, и его буду носить только я!       Шото гасит угрожающее пламя на ладони, и Мидория снова прижимает её к себе, словно не соприкасаться вот так теперь для них странно. Шото хочет, чтобы так было отныне всегда.       — Ты праздник придумываешь или сходку фан-клуба? — ворчит он, стараясь скрыть смущение.       — Точно, создадим твой фан-клуб! — восторженно продолжает шутить Мидория. — Я вступил бы в него первым. Ладно, на самом деле твой фан-клуб, если верить Твиттеру, существует уже три месяца и двенадцать дней, но не то чтобы я за ним следил. Или состоял в нём.       — Надеюсь, ты шутишь, — в ужасе произносит Шото, и Мидория снова смеётся.       — Вернемся к нашему празднику, — деловито продолжает он, отсмеявшись. — То есть твоему.       — Нашему, — настойчиво поправляет Шото.       — Х-хорошо. Нашему. — Мидория сконфуженно мнётся. — Но мы же не будем отмечать только вдвоём? Позовем кого-то ещё?       — Я решаю это? — уточняет Шото. Мидория кивает. — Тогда больше никого.       — Нико…       — Только вдвоем, да, — ревностно отсекает Шото.       — И… И тебе будет весело только со мной? — робко улыбается Мидория.       — Да. Мне будет очень хорошо, — с нежностью признаётся Шото. Румянец снова скрывает веснушки Мидории, но лицо он не прячет.       — Ладно… тогда… тогда… Осталось придумать только… день?       — Сегодня, — уверенно выдает Шото.       — Э?       — Почему бы не отмечать сегодня? — повторяет он, пожимая плечами. — Мы уже ели собу. И сейчас холодно. Но я ведь не похож на сонное насекомое?       — Ха-хах, — смеётся Мидория, — нет, не похож. — Он стеснительно прикусывает губу. — И мы сейчас только вдвоем…       — Мхм.       — Но кое-чего не хватает, — неожиданно замечает Мидория. — Подарков.       Шото вопросительно поднимает брови.       — Да, праздники подразумевают подарки, — повторяет Мидория, для убедительности кивая, но сразу растерянно хмурится. — Но у меня нет ничего, что я мог бы тебе подарить сейчас… Давай вернемся, я уверен какие-то магазины еще работают и-       — Я не хочу возвращаться, — не грубо, но твёрдо отказывается Шото. — И тогда мы перестанем быть одни, а это противоречит условиям праздника.       — М-м-м, но тогда и в общежитие нам пока не вернуться, — резонно замечает Мидория, — а раз окончание в полночь… — Он мученически стонет. — Айзава-сенсей убьет нас, если мы нарушим комендантский час, поверь, мне хватило той отработки вместе с Кач-чаном, х-хотя, конечно, если бы мне назначили отработку вместе с тобой…       — Просто вернемся до отбоя. Всё будет в порядке, — убеждает Шото. — Будем считать это окончанием нашего праздника.       — Но тогда у нас остаётся всего час. — Мидория смотрит на наручные часы в виде головы Всемогущего. — Из него половина уйдет на возвращение в общежитие.       Шото кивает.       — Значит нужно поскорее решить вопрос с подарками.       — И… чего ты хочешь? — неуверенно спрашивает Мидория. — Разве есть что-то, что я могу тебе дать?       Ах, как сильно Шото хочется поддаться сейчас своей жадности! Но заперев худшие свои порывы на крепкий замок, он делает беззвучный выдох, смиряясь с тем, что этот шанс добровольно упускает сквозь пальцы.       — Думаю, ты уже и так очень много мне дал. В большем нет нужды.       — Но я хотел бы подарить тебе что-то ещё! — горячо настаивает Мидория. — Что угодно!       Шото приходится буквально сцепить зубы, чтобы не поддаться искушению. Внутри набатом гремит готовое сорваться требование «будь со мной, стань моим, только моим!», но он отчаянно борется с собой. Может ли Мидория прочесть это в его взгляде?       — Воспоминания, — четко и медленно выговаривает Шото. Он старается отогнать от себя разочарование. Он не может требовать от Мидории полюбить его. — Об этом дне. Этого достаточно.       — Какой же ты непритязательный, Тодороки-кун, — фыркает Мидория и внезапно краснеет до самых волос. — А я… — он набирает воздух в легкие, нахохливаясь, будто воробей, и выпаливает так быстро, словно спешит избавиться от своих слов прежде, чем передумает говорить их вообще: — А вот я хотел бы получить свой подарок!       — Оу. — Шото застывает в удивлении и лезет в карман за бумажником. — У меня есть наличка. Можешь потом сходить купить себе-       — Да нет же, не нужно, — ворчит Мидория, одергивая его руку и закатывая глаза. — Боги, какой же ты глупый.       Шото чувствует себя окончательно сбитым с толку.       — Ты назвал меня глупым уже дважды.       — Да! — выпаливает Мидория. — Ты специально косишь под дурачка сейчас, и это, знаешь ли, раздражает.       — Я… кажется, снова чего-то не понимаю? — неуверенно уточняет Шото. Мидория перестаёт выглядеть раздражённым.       — Мне не нужно ничего материального от тебя, — вкрадчиво говорит он, с таким отчаянием и надеждой заглядывая ему в лицо, что Шото просто потерянно застывает.       Обычно это так просто — Мидория всегда с терпением и деликатностью поясняет ему то, что он пока не научился распознавать в отношениях с людьми. Но сейчас он лишь смотрит, отчаянно пытаясь дать Шото самостоятельно понять что-то важное, что-то, может быть, даже знакомое ему в этом взгляде, что-то…       Шото замирает, не смея поверить в свою догадку. Может ли быть, что Мидория тоже?..       Сердце начинает биться так сильно, что кажется, будто оно прыгнуло Шото куда-то в горло, мешая выдавить хотя бы слово.       — Я… — сипло начинает Шото. — Мидория, я…       — М-м-м? — тихо гудит Мидория, приближаясь к нему на полшага. Шото изо всех сил пытается нащупать правильную нить, не ошибиться, только бы не ошибиться!..       — Думаю, есть кое-что, что ты мог бы мне подарить.       — Да? — с робкой надеждой смотрит на него Мидория.       —  И я мог бы подарить тебе то же самое.       — Хорошо…       Шото с трудом сглатывает.       — Нечто… памятное. Нематериальное.       В глазах Мидории будто загорается огонёк. Шото слегка тянет его на себя, и тот не сопротивляется, медленно, словно завороженный, подступая почти вплотную.       — Я не обижу тебя, — шепчет Шото, хотя Мидория не выглядит испуганным.       — Как будто я вообще мог подумать нечто подобное, — со смешком фыркает он.       Шото мягко приподнимает его ладони, с грустью смотря на шрамы.       — Я ранил тебя раньше.       — Я сам себя ранил, — твёрдо говорит Мидория.       — Я… — Шото очень осторожно подбирает слова. Он медленно соединяет их руки, ладонь к ладони, палец к пальцу. — Я боюсь, что способен ранить тебя иначе. — Он чувствует себя таким уязвимым, поднимая взгляд на Мидорию, но тот смотрит не с жалостью или неприязнью. Он сочувствует, тонко ощущая эмоции, терзающие Шото, но весь его вид, его лицо, его взгляд полны трепещущей силы. Шото уже попадал в её власть — это сила человека, готового пойти на всё ради того, чтобы помочь. Он понимает. Он готов дать Шото шанс. — Но я не хочу этого. Я постараюсь этого не допустить.       — Я доверяю тебе, — тихо произносит Мидория. Он переплетает их пальцы, прижимаясь к груди Шото своей. Их руки скользят дальше, выше: мозолистые, в шрамах оплетают плечи Шото; горячая и ледяная утопают в складках дутой куртки и зелёных локонах под шапкой.       — Спасибо, — шепчет Шото, прикрывая глаза и соединяя их лбы. Снег с кудряшек, щекочущих ему лицо, тает на его коже.       — Ты очень красивый, — едва слышно выдыхает Мидория, касаясь щеки Шото теплым дыханием, — Шото…       Он приоткрывает глаза. Свет фонаря почти не достигает их лиц, но он может видеть блеск глубокого изумрудного цвета в тонкой окантовке вокруг зрачков и взгляд, прикованный к его губам.       — Ты тоже красивый… Изуку…       Кто-то из них первым преодолевает последние миллиметры между ними, но Шото так и не смог понять, был ли это он. Но он навсегда запомнит вкус их первого поцелуя, звук счастливого смеха Изуку, и как они кружились в объятьях друг друга под гудящим фонарём; снег летел вертикально вверх, купол тёмного неба сверкал звездами, а мир вращался всё быстрее, быстрее, быстрее…       Это был лучший праздник в жизни Тодороки Шото.