Отпустить ненависть

Черные молнии ударяют в демона, отбрасывают его исполосованное резанными ударами тело к реке. Он противно верещит, когда его серая кожа покрывается мелкими трещинами, из которых струится кровь. Сожженная плоть издает зловонный запах, из-за чего в носу щиплет от неприятных ощущений. Кайгаку отпрыгивает в сторону и заносит катану для новой атаки. Рисунок искрится на темной стали, контрастно играя яркими черно-золотыми оттенками при тусклом свете звезд. Демон бежит прямо на него, яростно выкрикивая слова про смерть всем людям. Мечник скалит зубы в ухмылке, крепче сжимает рукоять и наносит удар, который отрывает руки и ноги о́ни. Зенитсу хватается за рукоять и резким движением вытягивает клинок из ножен. Непроглядная тьма ночи освещается тысячами молний, которые яркими искрами слепят глаза противнику. Громовой раскат проносится по всему лесу гулким рокотом, отдаваясь в ушах звоном, до боли раздирающим барабанные перепонки. Мгновение — из шеи демона льется ядовитая кровь, его голова вздымается к небу, а затем падает на траву, окрашивая зеленое полотно алыми каплями. Мечник открывает глаза, выдыхает, возвращая катану в ножны. Он — завершающий элемент их команды. — Как всегда в крови только я, — Кайгаку подходит к реке, смачивает рукав формы холодной водой и вытирает красные брызги с лица. Им удалось убить шайку демонов, довольно слабых, которые уничтожили всю деревню, съели каждого ее жителя и поселились на костях. Спасать было некого, однако недалеко еще один населенный пункт — людям теперь нечего бояться. Зенитсу пожимает плечами, садится рядом, всматривается в свое отражение в окрашенной кровью реке. В воздухе витает мерзкий гнилостный запах, листья опасно шелестят от дуновения ветра, качаются в такт ритму сердца. Зенитсу вздыхает, ведет кончиками пальцев по алым узорам, которые уносит течением вниз. Холод воды расслабляет, он прикрывает глаза. После убийства демонов всегда тяжело — был бы о́ни сильнее, то плаксивый Агацума стал бы обузой, бесполезно махающий катаной. Но он бьется плечом к плечу с сильнейшим мечником дыхания Грома, значит сам чего-то стоит? Он все еще до дрожи в коленках боится демонов, но стоит лишь сосредоточиться на дыхании, почувствовать пальцами катану в ножнах, заложенными за пояс, услышать сердцебиение напарника, так сразу становится легче думать, а ненужные переживания отходят на второй план, словно растворяясь в пучине различных звуков. Он до сих пор не считает себя сильным, однако его работа — убивать демонов, защищать людей, оправдать возложенные дедушкой на него ожидания. Громкое «можешь, когда хочешь, быть сильным» каждый раз отдавалось в голове раздраженным скрежетом, но это был стимул. — Заночуем в этой деревне, — говорит Кайгаку, поднимаясь с коленей. Он возвращает меч в ножны, которые непривычно для большинства истребителей носит на спине. Зенитсу вздрагивает, когда чужая рука хватает его за воротник и поднимает вверх на ноги. — Что? — Зенитсу слышит звук течения реки, пение ночных птиц, шелест крыльев светлячков, стекающие капли крови с каждой травинки, скрип сосен, ползание муравьев по земле, размеренное дыхание Кайгаку. Он осматривается вокруг — темный недоброжелательный лес кажется ему более благоприятным местом ночлега, чем деревня трупов. — Ни за что! Я не хочу! — Я тебя не спрашиваю, — раздраженно выдыхает Кайгаку. Он все еще держит напарника за ткань униформы. Зенитсу думает, что прикосновение сильной руки успокаивает, до момента, как дышать становится тяжелее, потому что Кайгаку резко тянет на себя и волочит Агацуму в сторону поселения. — Нет, нет, нет! Отпусти! — он брыкается, пытается вырваться, но ничего не выходит — Кайгаку не намерен выпускать его из хватки. Зенитсу забывает о том, что ночью в опасном лесу кричать не стоит, страх берет вверх. — Я не пойду, не пойду! Кайгаку закатывает глаза. Не проходит ни дня без сожаления о том, что его напарник — сопляк Агацума, которого иногда силком приходится тащить на задания. Когда Зенитсу поворачивается, чтобы предпринять последнюю попытку вырваться, то видит лишь кулак перед лицом, а затем темноту. — Не спрашиваю, идиот, — сквозь зубы повторяет Кайгаку. Он снимает ножны и перевешивает их на пояс, поднимает с земли Зенитсу, закидывая его тело себе на спину. Через пару минут он слышит храп над ухом, раздражающий не меньше истерик, но продолжает идти в сторону деревни по тропинке вдоль реки. Это чудо, что ему удалось выжить после столкновения с Первой Высшей луной. Тогда он дрожал от страха, хотел сдаться, лишь бы выжить, но что-то перемкнуло, щёлкнуло в голове, и Кайгаку бежал со всех ног на адреналине, ведь он совершенно не чувствовал свое тело. Раны кровоточили, а кости были переломаны. Все, о чем он думал в тот момент — выжить. Почти три недели он отлеживался на кровати, ждал, когда кости срастутся, когда он сможет ходить. И за этот период он о многом мог поразмыслить. Почему его отправили одного на смертельное задание? Была ли вероятность вообще хоть поцарапать Высшую луну? Он знал, что слишком слаб. Вся эта миссия выглядела как попытка избавиться от мусора. Отвращение к себе и охотникам раздирало изнутри, и когда пришел Агацума, он был не в силах видеть его заплаканное лицо. — Я рад, что ты жив, очень рад, — хныкал он, стоя у порога лазарета, боялся подойти ближе. Кайгаку сказал ему убираться прочь. В его сознании не было на тот момент ничего, кроме всепоглощающей ненависти, которую он желал выместить на всех, кто находился рядом, но вместо этого лишь молча сжимал кулаки до боли. Позже ему сказали, что ворон, которого Кайгаку отправил с посланием о Кокушибо, смог добраться до штаба, так что подмогу отправили незамедлительно. Ни один охотник не выжил, а Кайгаку удалось сбежать лишь потому, что они отвлекли внимание демона. Он не помнил ничего из того дня, кроме страха, заставляющего корчиться от беспомощности в старом шатком здании. Все мысли строились в цепочку «сдаться или сбежать», и Кайгаку выбрал второе, о чем совершенно не жалел. И по убитым он не скорбел. Из мыслей вырывают руки, мягко касающиеся плеч, а затем обвивающие шею Кайгаку так нежно и аккуратно, что медленно растет желание ударить Агацуму и сломать ему пальцы, чтобы больше не мог ими пошевелить, но вместо этого он лишь крепче сжимает его бедра, чтобы тот не свалился со спины. В деревне воняет кровью, прогнившей плотью и совершенно тихо. Эхо беззвучия ударяет по сознанию — никого. Кайгаку заходит в ближайший незапертый дом, который кажется ему менее разрушенным среди всех. Он небрежно кидает Зенитсу на пол, а сам идет искать некое подобие кроватей или любое спальное место. В углу комнаты лежат два трупа, что совсем не удивляет Кайгаку, но если нытик проснется, то опять создаст много шума из-за каких-то убитых людей, которое ничем не грозили, кроме неприятного запаха. Он находит в шкафу футоны, выкладывает их на татами, а мертвых накрывает белоснежной простыней. Засохшая кровь не оставляет на ткани алых пятен, так что Кайгаку с облегчением выдыхает — одной проблемой меньше. Он подходит к Зенитсу, садится на корточки рядом с ним, всматривается в его лицо. Учитель не звал их без нужды, потому как был прекрасно осведомлен о том, что его ученики не ладили между собой, а понапрасну ссорить их не хотелось. Но в этот раз был повод. Кайгаку раздражало видеть Зенитсу улыбающимся его новым друзьям-охотникам, которые почему-то души в нем не чаяли. Он бесцеремонно выдернул его за руку, когда какой-то мальчишка со шрамом на лбу не схватил за другую. Взгляд алых глаз устремился на Кайгаку, отчего тот почувствовал себя еще более разъяренно. — Танджиро, все в порядке, — успокаивал своего друга Зенитсу, улыбаясь ему. Он повернул голову в сторону Кайгаку и его выражение лица изменилось, стало недовольным и немного печальным. — Что ты хотел? — Учитель сказал подойти к нему. Он в штабе. Куваджима хвалил Кайгаку, словно тот сделал что-то грандиозное, радовался тому, что его ученик выжил. Кайгаку смотрел под ноги и не мог сказать ни слова, настолько было стыдно и злостно, особенно от присутствия Агацумы рядом, который смотрел тепло, улыбаясь. И Джигоро повторил то, что раздражало больше всего: «Вы оба станете прекрасными столпами Грома». В голову ударила ненависть, и Кайгаку ушел, даже ничего не ответив. Зенитсу нашел его среди персиковых деревьев. Тот сидел на камне, как когда они были детьми. И опять велел исчезнуть, но Зенитсу не ушел. Он сел рядом на траву, поджав ноги к груди. — Я знаю, что ты меня ненавидишь, презираешь, считаешь слабаком. Я и сам себя ненавижу, но мне очень хочется разделить именно с тобой звание преемника. Ты сильный, очень умный, знаешь пять кат грома, а я только одну. Я хочу работать вместе с тобой, Кайгаку, — он плакал тогда, хоть и пытался сдержать слезы, но все равно не мог оставить их. — Из твоей души исходит звук неудовлетворенности. Ты хочешь быть особенным для кого-то, так? Знай, что ты особенный для меня. Прости, если сделал что-то не так. В груди неприятно защемило, он сжал ткань униформы в области груди. Слова окутали разум, пронизывая сердце своей искренностью, вытягивая на поверхность самые отвратительные оледеневшие эмоции. Он не мог ничего ответить, а когда Зенитсу ушел, Кайгаку закрыл лицо руками. По комнате раздается тихий смешок вперемешку с похрюкиванием. Кайгаку не обращает внимания, продолжая раскладывать футоны. Он снимает ножны с себя и Зенитсу, складывая их рядом с изголовьем, чтобы не пришлось далеко тянуться в случае опасности. Когда он слышит громкий крик, то мгновенно оборачивается, но замечает лишь проснувшегося Агацуму. — Кайгаку! Ты вырубил меня и принес в этот дом ужасов! Зачем ты так поступил? — его взгляд мечется из стороны в сторону, а руки ищут катану, но за поясом ничего не обнаруживается. Тогда Агацума вскакивает на ноги, хватаясь за голову. — Ты дурак! Полный кретин! Нас же сожрут, мы без оружия! Что нам теперь делать? Зенитсу замечает на себе презрительный взор зеленых глаз, что заставляет его замолчать. Он садится на колени, складывая руки перед собой, словно по чужому велению. Он вслушивается в звуки дома, но слышит лишь топот напарника и его дыхание. Больше ничего, в доме пусто. Зенитсу прикрывает глаза, пытаясь прислушаться получше, но и вся деревня ни издает ни звука — она мертва. — Вот футоны, вот катаны, — указывает пальцем Кайгаку, снимая с себя хаори. — Ложись спать. И если я услышу еще один звук, то отрежу тебе язык. — Ладно… Но ты же защитишь меня? — Зенитсу подползает на коленях к Кайгаку, обвивая руки вокруг его шеи. Он чувствует пульсирующую артерию, вероятно, от злости, но делает вид, что ничего не замечает. — Правда? Кайгаку ничего не отвечает, продолжая расстегивать пуговицы на униформе. Они начали работать вместе относительно недавно. Кайгаку не знал, что делать. Его пожирала ненависть, а в голове крутился последний разговор с Зенитсу, его «ты особенный» не выходило из мыслей, теплом разносилось по телу. И только это останавливало однажды ночью прийти и прирезать всех, кто так сильно его раздражал. Кайгаку горел яростью, а пожар в сердце тушили по-настоящему важные слова, которые он тайно всегда хотел услышать от кого-то. Возможно, не от нытика, но почему-то именно он заставил черное сердце биться не звуком недовольства, а иначе. Работать с Зенитсу равносильно подставлять себя под удар каждый раз, когда у того не хватало духу отрубить голову демону, ведь слабаком он быть не перестал. Кайгаку слушал вечное нытье, иногда разбавленное историями о добрых друзьях, настолько добрых, что аж блевать хотелось. Но когда что-то угрожало жизни людей, то в Агацуме срабатывал переключатель, и он убивал демонов мгновенно. Самым раздражающим было то, что он все равно не хотел признавать свою силу, восхваляя при этом напарника. Кайгаку превозносил себя выше других, но именно принижение силы он ненавидел. И заставить Агацуму хоть как-то открыть глаза не выходило. Он просто сделал вид, что так и нужно, не прекращая поколачивать за нытье. Зенитсу был сильнее, чем Кайгаку себе представлял, и он был немного удовлетворен этим, ведь время и нервы, вложенные в обучение Куваджимой, не были потрачены зря. Но подавлять зависть было сложно. Он принял вновь предложенный через много лет подарок, лишь из-за того, что безмерно уважал учителя. И дело не в блестящих глазах Зенитсу, который впервые увидел Кайгаку в синем хаори с белыми треугольниками, не в его красных кончиках ушей, не в его восхищенном «тебе идет, а мы теперь как семья», не в его улыбке на грани слез. Нет, это бесило еще сильнее, до покалывания щек от злости. Они взаправду были похожи на некое подобие семьи, когда Кайгаку подавлял в себе вспышки ненависти, спровоцированные слезами, никчемностью и бесполезностью Агацумы, вызванные заботой учителя о сопляке. Но образ сильного мечника в желтом хаори всплывал в памяти, от него становилось злостно-спокойно. Кайгаку чувствует, как звенит в ушах от боли в висках, как ноют уставшие мышцы, как печет израненный бок. Он лежит на футоне, закинув руки за голову. — Ты противно смеешься во сне, — вдруг произносит Кайгаку, раздраженно закатывая глаза. Он отворачивается, чтобы не видеть, как Зенитсу обессиленно вздыхает после тяжелого дня, словно отпуская все свои истерики, превращаясь в того самого человека, от которого Кайгаку не может отвести взгляд, потому немного поворачивает голову вновь. — И своими потными ладошками меня мацаешь. Зеленый взгляд пренебрежительно устремляется на легкие движения Агацумы, который стоит возле своего футона спиной к Кайгаку. Тот наблюдает, как медленно спускается желтое хаори вниз, падая на пол, как он стягивает верхнюю часть униформы, оголяя шею, плечи, острые лопатки. Пшеничные волосы в высоком хвосте плавно ложатся на молочную кожу. Зенитсу тянется к завязке на волосах, когда его хватают за локоть и тянут. Он падает на подушку, вскрикивая, но быстро замолкает, когда чувствует пальцы, аккуратно перебирающие светлые пряди. — Говорил же, — шипит Кайгаку, тянет за веревку со свисающим магатама синего оттенка. Зенитсу внимательно смотрит через плечо и улыбается, а его волосы словно рассыпаются миллионами тонких нитей по оголенной коже, контрастируя со шрамами от битв и немногочисленными родинками. Когда Кайгаку думает, что Зенитсу становится иным рядом с ним, словно наученный общаться по-другому, забывает обо всех страхах и неуверенности, то это определенно верное определение — другой человек. Они уже взрослые, так что показушные истерики — это лишь глупая привычка, тогда как настоящий Агацума удивительно серьезен. Кайгаку не помнит момент, сделавший Зенитсу таким, но после начала их совместной работы что-то изменилось в нем, в них обоих. Кайгаку притягивает Зенитсу к себе за плечо, срывается, кусает острыми зубами светлую кожу, оставляя неглубокие отметины. Зенитсу пахнет потом, дымом и землей; они на задании почти неделю без возможности принять душ, но Кайгаку не может терпеть в выжидании момента — он хочет сейчас. Все-таки кожа Зенитсу чище, чем его мерзкий плаксивый рот. Он пытается вспомнить, когда все перешло в такие отношения. На одной из первых совместных миссий Зенитсу так сильно его разозлил, что Кайгаку не нашел ничего лучше, чем заткнуть его поцелуем, ведь тот был сильно ранен, голова и без того болела, а кровь просачивалась сквозь бинты на лбу. Зенитсу был зол не меньше Кайгаку, отчего покусал его губы до крови, чтобы дал выговориться наконец. Они подрались, позабыв о увечьях после битвы с о́ни, но в памяти остался привкус злости и металла. Иногда Зенитсу нарочно выводил Кайгаку, будучи израненным, немощным, но очень плаксивым и крикливым. Тот вздыхал, вытирал соль с щек и целовал долго, пока Агацума не успокаивался, с довольной улыбкой не ложился спать. И это вошло в еще одну глупую привычку. Зенитсу пальцами собирает волосы с лопаток в мнимый хвост, перекидывая его на бок, полностью открывая спину. Он поднимает голову кверху, прикрывая глаза, когда Кайгаку хватает его за руку, а второй ведет по торсу, ключицам, шее, слегка сжимая ее. Зенитсу судорожно выдыхает, когда хватка исчезает, как и тепло рядом. Он поворачивается с широко распахнутыми глазами. — И все? — он обиженно вскидывает брови. — А что ты хотел? — у Кайгаку внутри все сгорает от искр Агацумы, но так сильно ноют мышцы, что он хочет лишь спать, а проснуться утром без боли. Он отводит взгляд, чтобы не смотреть в янтарные глаза, полные вожделения, которые заставляют его творить какую-то хрень из раза в раз. Зенитсу придвигается ближе к Кайгаку, смотрит разочарованно, но затем резко закрывает его лицо руками, опрокидывая на футон. Он садится на него сверху, опускает голову и дотрагивается горячими губами к губам напротив. Поцелуй выходит смазанным и быстрым, потому что Кайгаку чихает. — У меня аллергия на солнце, — выдыхает он, убирая кончики волос Агацумы, которые неприятно лезут ему в нос. Он не видит выражение лица Зенитсу, но тот почти сдерживает противный смешок. Кайгаку слышит это, отодвигает чужие руки от лица. Они смотрят друг на друга, готовые разорвать в любой момент, но только вновь сливаются в жадном поцелуе. Кайгаку целуется всегда пылко, кусая губы до крови, никогда не закрывает глаза. Он смотрит на пылающие щеки Зенитсу, на его подрагивающие ресницы, ведет пальцами вдоль свисающих светлых прядей. Агацума отстраняется, чтобы набрать в рот воздуха. — Ложись спать, — вынужденно говорит Кайгаку хриплым голосом, дотрагиваясь холодными кончиками пальцев до выступающей кости на боках. В голове еще вьются здравые мысли, и он пытается не поддаваться на провокации, но Зенитсу вновь нависает сверху, всматриваясь в потускневшие зеленые глаза. Он находит в себе нежность и целует Кайгаку в пульсирующий висок, а пальцами проводит по шее, скользит под зелеными нитями, улыбается томному взгляду напротив, наклоняется и зубами оттягивает магатама, отчего Кайгаку выдыхает в плечо горячим воздухом. Кайгаку нравится чувствовать свое главенство, подчинять, быть особенным для кого-то. Но нельзя переборщить и полностью поддаться власти, иначе это его бесит, как если жертва забывает о его силе и просто сдается без боя, ведь так даже нельзя показать на что способен. Иногда ему нравится, как Зенитсу проявляет инициативу, сжимает сильными руками его шею, запястья. Он дает пару минут активных действий, наслаждаясь теплыми поцелуями, ощущением влажного языка во рту, который проводит по нёбу, ряду зубов, сталкивается с его языком. Кайгаку переворачивает Агацуму на спину. Тот удивленно вскидывает брови, а затем расслабленно прикрывает глаза. Кайгаку поглаживает щеки Зенитсу, которые хочет целовать, ведет губами по раскрасневшейся коже, прижимается в поцелуе, кусает. Он гладит уголок рта большим пальцем, отчего Зенитсу только шире растягивает губы в улыбке, к которым Кайгаку припадает со всей страстью, оттягивает до крови кожу, прокусывает ее, но смиренно зализывает ранки горячим языком. Он убирает светлые пряди с шеи, целует ее, оставляя красные отметины, которые вызывают тошноту своим нездоровым видом вблизи, но где-то в душе Кайгаку ощущает превосходство, вот так безнаказанно вгрызаясь в нежную кожу, делая пометки на теле, которое ему не принадлежит. Зенитсу обнимает Кайгаку, прижимаясь к нему всем телом, подрагивая от возбуждения. Кайгаку думает, что отрубать головы демонам приятно, это сравнимо с их поцелуями. Кайгаку целует всегда резко и напористо, как будто режет плоть остриём катаны. Он не знает жалости, но иногда, если Агацума тянет его за волосы в мольбе, он понимает, что нужно быть немного мягче. Однако, бывают моменты, когда страсть не гасит ненависть. И сколько бы Кайгаку не тонул в искренности и любви Зенитсу, все равно его выкидывает волнами на берег полный черного песка, и он царапает ногтями молочную кожу, тянет светлые волосы до боли в голове и громкого всхлипывания. Это происходит лишь ночью, когда оба уставшие и вымученные, но отчаянно хотят быть нужными. Кайгаку дает себя обнимать, но никогда — сам. Ему больше нравится получать, чем отдавать, а Зенитсу слишком надеется на взаимность. Но они давно не дети, и Агацума уже умеет дергать за нужные ниточки, так что иногда Кайгаку срывает маску агрессии, поддается порывам и сжимает Зенитсу в объятиях так крепко, что у того хрустят ребра, но он смеётся. Кайгаку отвечает жестокостью на нежность, безразличием на любовь. В его взгляде Зенитсу читает раздражение и страсть. Они не в том периоде, когда на оскорбления и драки отвечают обидой и ненавистью, теперь это только побуждает к иным действиям. Зенитсу судорожно выдыхает, хватаясь руками за шею Кайгаку, когда тот прижимается, толкается со всей силы. Внутри все горит, Зенитсу может только стонать, когда чувствует, как мочку уха хватают зубами и оттягивают, как липко становится внизу. Они тяжело дышат, и больше Кайгаку не заглядывает в янтарь, отстраняясь. Стопы у Кайгаку холодные, как у неживого. Зенитсу ложится рядом, пробирается под одеяло, прижимаясь к бледному телу, отдавая свое тепло. Голова все ещё гудит, постукивающим звуком отбивая в висках, но какая разница. Он обиженно вздыхает, когда Кайгаку отворачивается от него — как и всегда — не смотрит больше, раздраженно отбивается от объятий, отодвигается на край футона. Наутро он делает вид, что ничего не было, отдавая душу обратно ненависти в лапы. — Что за отвратный запах? — Зенитсу накидывает хаори, заправляет ножны за пояс. — Под простыней два трупа, — безразлично говорит Кайгаку, стягивая хакама обмотками. — Что? Зенитсу кричит, когда убирает ткань с объеденных тел. Ничего не меняется.