В поисках я износил крепчайшие сапоги...

— В Цзинши. — Коротко бросает Ханьгуан-цзюнь Цзинъи и Сычжую, и взмахом руки отпускает остальных. — Кладите сюда. — Прямо на вашу... — начинает было Цзинъи, но Сычжуй толкает его локтем и тот понятливо прикусывает язык. Они осторожно снимают со своих плеч руки господина Мо, а с его ног — сапоги, а излишне заботливый Сычжуй даже поправляет у него под головой подушку. Тот по-прежнему без сознания... да оно и понятно, грозовой кнут главы Цзян — страшное оружие, а у самого главы с головой неладно насчет темных заклинателей — это все знают, и он наверняка бил в полную силу. — Рассказывайте. Отчего-то Цзинъи кажется, что Ханьгуан-цзюнь чем-то в них недоволен, хотя вроде бы и нечем: им уже случалось переносить раненых, и сейчас они были очень аккуратны. Ну... не упоминали, конечно, о господине Мо раньше, но разве было что-то, о чем стоило рассказывать? Рядом-то с неведомым злом, которое призвал сын хозяйки усадьбы? — Да он с самого начала себя вел как ненормальный, — вырывается у него. — Привлекающий зло флаг у меня вырвал и растоптал, а до того устроил представление, прямо когда хозяева нас принимали: валялся на полу, требовал вернуть ему какие-то вещи... вроде бы сын хозяйки у него и правда их забирал. Хангуань-цзюнь прерывает его легким хлопком ладони по изножью кровати. — Сычжуй? Сычжуй набирает воздуха. — Сын младшей сестры хозяйки дома. Считается, что внебрачный сын покойного главы клана Ланьлин Цзинь, несколько лет назад уехал в клан и вернулся... не в себе, но я не успел расспросить как следует. Слуги спешно покидали усадьбу после произошедшего, так что... — Он разводит руками. — Продолжайте. — А дальше мне показалось, что он вообще не сумасшедший. — Цзинъи поднимает руку, точно отвечая на вопрос учителя. — Слишком уж он связно иногда говорил. И с мечом обращаться умеет — не забыл, чему его учили. Он вынимает из-за пояса самодельную флейту, протягивая её Ханьгуан-цзюню. — Он в два счета её сделал — срубил бамбук моим мечом, отверстия выжег заклинанием, и на ней даже можно было играть... плохо, правда. Я даже решил, что всё-таки он псих. А потом появилась... эта штука. — Призрачный генерал. Ханьгуан-цзюнь вертит в руках пародию на поперечную флейту, прищурившись, подносит её к глазам, словно плохо видит какие-то детали. Цзиньи потирает горло. — Что ж, — медленно говорит наставник, откладывая флейту в ноги постели, поднимая руку и делая полшага вперед, но, словно передумав, быстро и крепко сжимает пальцы на темном дереве кровати, — Сычжуй, сними с него маску. Тот послушно подчиняется — деликатно приподняв с подушки голову господина Мо, другой рукой ищет в волосах узел, тянет маску вверх, ухватившись за края. От открывшегося ему лица Цзинъи сдавленно охает: — Это же не он! Не господин Мо. Но маска как будто та же. — Объясните, — бросает Ханьгуан-цзюнь, словно бы с усилием разомкнув губы. — Когда хозяйка решила, что это он убил её сына... его привели в дом с открытым лицом, и этот господин на него... похож, конечно, но всё-таки не он. Как будто... брат, например. — У него были порезы на руке, — замечает вдруг Сычжуй, а следом уточняет: — Когда мы его видели в усадьбе Мо. И рукав был порван. — Он примеряется ребром правой ладони к собственной левой руке. — Как будто сам себя резал прямо сквозь рукав, как раз удобный угол. Должны были остаться следы. Цзинъи приходится попятиться — так стремительно приближается Ханьгуан-цзюнь и, протянув руку, распускает шнуровку дешевого черного наруча и приподнимает рукав. — Ничего не понимаю, — бормочет Цзинъи, хотя его точно никто не спрашивал, при виде трех полосок, покрытых свежей розоватой шелушащейся кожей, — и одного пореза, который как будто и не думал закрыться — от резкого движения на нём выступает темная кровь. Привычным быстрым движением Ханьгуан-цзюнь подносит к ранке подсвеченные голубоватой энергией заживляющего заклинания пальцы... и не происходит совсем ничего. — Какое-то проклятье? — любопытствует Сычжуй, выглядывая у Ханьгуан-цзюня из-за плеча, хотя его тоже никто не спрашивал. — А если предположить, что лицо изменилось, то как именно? Ханьгуан-цзюнь говорит отчего-то очень тихо и почти растерянно, но такого, конечно, не может быть. — А разве такое бывает? — раз в кои-то веки Сычжуй, кажется, говорит глупость, но быстро исправляется, послушно-сосредоточенно сведя брови. Соревноваться с ним не то, чтобы совсем бесполезно, но не стоит — память на лица и мелочи у него гораздо лучше. — Лицо, — говорит Сычжуй, пристально глядя на господина Мо, — точно стало уже и длиннее. Скулы выделяются четче, подбородок острее, поэтому, увидев этого человека и господина Мо рядом, мы сказали бы, что это два разных лица. — Он на несколько мгновений закрывает глаза. — Еще, возможно, хотя я не уверен — вот этого изгиба бровей, уголком, не было, они были почти прямые, и, вроде бы, слегка изменился разрез глаз... — Это всё? — Да, — кивает Сычжуй. — Ханьгуан-цзюнь, и всё-таки: разве так бывает, такие изменения? Без целенаправленных усилий самого заклинателя, я имею в виду. Вдруг становится слышно, как за круглым, окном шелестит листьями клен, пока Ханьгуан-цзюнь, не отвечая, отчего-то очень сосредоточенно и, вместе с тем, осторожно, прилаживает и зашнуровывает на господине Мо снятый наруч. — Возможно, — наконец, роняет он. — Сейчас вы двое можете идти. Уже поздно. Остается только откланяться, но, оборачиваясь украдкой от порога комнаты, Цзинъи видит: всё ещё не выпустив руку господина Мо, Ханьгуан-цзюнь вглядывается в него так пристально, словно хочет увидеть ещё что-то, вовсе незримое для других, да на этой руке между костяшками мизинца и безымянного будто отражается от чего-то свет свечи, точно от одинокой капли воды... хотя откуда бы ей было взяться.