Отморозко. НЕдетская НЕсказка

      — Да когда ж вы подохнете? – в двадцатый раз вопрошала у пустого тёмного коридора падчерица, у которой, по странному стечению обстоятельств или по тайному умыслу заковыристой Судьбы, даже имени не было. А если и было – что-нибудь банальное типа Машеньки или затасканной всякими там «Морозками» Настеньки, – стерлось оно из памяти как-то, пообкатанное злыми языками мачехи и сестрицы.       Застегнув китайский пуховичок на рыбьем меху, падчерица ступила в подсвеченный ночными огнями мегаполиса январский вечер.       — Тридцать первого – артишоки с трюфелями. Первого – фугу. Что там у нас было второго и третьего? – хлопнув входной дверью подъезда многоэтажки, беззлобно вопрошала московскую ночь наша героиня, отмеряя стоптанными уггами песосоляную грязь. – Трюфеля и галиотис! Четвёртого, пятого и шестого – анчоусы, фуа-гра и буррата. На Рождество, думала, всё – ан, нет, морского ежа им подавай, чтоб их ёж за пятку! А сегодня – ваще. Подснежники! Дожили! Цветы уже жрать собираются!       Чтобы думать о том, где купить заковыристый деликатес – в «Пятёрочке», «Магните» или лучше сразу в «Метро» тащиться, – было веселее, падчерица вставила в уши старые проводные наушники «Эппл», доставшиеся ей по наследству от сводной и горячо «любимой» сестрицы, и присела отдохнуть-покурить на скамейку под одной из богато украшенных космонавтами-ракетами концептуально-тематических ёлок столицы.       Под песни Егора Крида думалось плохо. Ну, не приспособлены они под это дело дурное, ну никак!       Пролистав пальчиком с облупившимся маникюром плей-лист, падчерица выбрала Гнойного.       Эх, хорошо!       За спиной, в районе ёлочки, началось какое-то копошение.       «… алкашня! – матюгнулась про себя падчерица, недовольно отодвинувшись и поглядывая через плечо. – И куда Собянин смотрит?»       Очевидно, что мэр всея Москвы смотрел в это время куда-то в другую сторону, так как из-под искусственных ветвей появился никак в тему космоса не вписывающийся старикан в замызганной шубе, плохо на обширном животе сходящейся.       — Кхм-кхе-гхе! – откашлялся он, пристраиваясь на край лавки. – Я вот интэрэсуюсь: тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе… с красного?       Проигнорировав пьяненькое ржание подзаборника, падчерица сплюнула сквозь зубы. Наверное, всё-таки, в «Метро» подснежники того – подешевле. Импортозамещение, ёпрст!       Однако спешить никуда не хотелось, дома ждали продолжения банкета поддатый батя, мачеха и сестрица, что хороший вечер никак не гарантировало, так что бомж – ни бомж, а покурить и музон послушать можно и тут.       Правда, и благоухающий ароматами подворотни старик, занявший своим немытым телом полскамейки, также ретироваться обратно под ёлку явно не намеревался.       — Я извыняюсь, любезная, но вы так и-и-ик! не ответили на мой вопрос: тепло ли…       — Слушай, дед, я по средам не подаю! – отрезала падчерица, сурово сдвинув брови.       — А я по средам и не побираюсь! – огрызнулся бомж. – Наоборот, это, как его, помощь моральную и матьеёреальную оказываю!       То ли старик изъяснялся как-то уж больно заковыристо, то ли Гнойный, оравший в наушниках о насущных проблемах россиян, делал это слишком уж рьяно, только падчерица звук-то поприглушила, развернувшись в сторону приставучего маргинала.       — Да ты вообще кто?       — Дык, это… Январь я!       — А чего в таком виде? – не удивилась, а так, скорее, для поддержания беседы спросила падчерица. В конце концов, чего только в столице нашей родины не встретишь, удивлялки на всё не хватит!       — Какой январь – такой и вид! Снега, вишь, нема. Каникулы, опять же. Спа, жра, под й-олочкой лежа…       — Ну, допустим. И чё те надо, Январь Февральич? Если ты там чего себе подумал – так я не по этой части, – на всякий случай уточнила падчерица, выпустив через пробитую пирсингом ноздрю дым от почти до фильтра скуренной тонкой сигареты, вытащенной из пачки мачехи.       — Да какое там! – замахал немытыми руками Январь. – Я ужо, так сказать, давно коньки на гвоздь повесил.       — А-а-а, – понятливо протянула падчерица.       — Так что ж грустишь ты, девонька? Замёрзла? Аль беда у тебя какая? – вновь вошёл в роль бомж, скрестив пальцы на необъятном животе, в котором попеременно то неприятно булькало, то урчало: видно, голубь несвежий попался или кошка недопереварилась –с чем там они, бомжи столичные, оливье новогодний готовят?       — Тепло мне, дедушка, тепло мне, миленький! – в тон старику заголосила падчерица. И, выбросив в сторону урны окурок, который прочертил в полёте красивую дугу, откашлявшись и вновь прибавив Гнойному звук, уточнила: – Слышь, старпёр, чё, не видно по мне, что у меня беда? Я уже второй год хожу, как лохушка, с Хуавеем. Бате на меня, дочь родную, на.рать. Сестрица сводная, мать её, опять же… А я, типа, это: подросток трудный.       Январь понимающе покивал, поохал, поцокал в особенно трагических местах рассказа языком. Да, мол, в наше время плохо жили, а сейчас уж и подавно. А такой благодарной аудитории, как известно, можно и про фугу рассказать, и про фуа-гру из подснежников.       — Повезло тебе, девонька! – торжественно заявил братец-месяц, дослушав душещипательное-девичье. – С Хуавеем, простихосподи, я тебе, конечно, не помощник. Но вот те флаер волшебный-преволшебный, в торговом центре «Апрель» аккурат через дорогу ты и подснежники купишь, и прынца кавказской национальности встретишь.       Приняв помятую бумаженцию из треморных рук Января, падчерица пару секунд поразглядывала яркие рекламные слоганы, а потом, втянув побольше прогорклого московского зимнего воздуха, потянулась, разминая затёкшую спину и рассмеялась – весело, как смеётся только пусть и задавленная жизой, прославляемой гнойными-федуками, молодёжь.       — На те, дед. Так сказать, на аперитив за креатив! – бросив скомканную сотку бомжу, обнажившему в довольной улыбке гнилые зубы, падчерица, прибавив звук на полную, отправилась по своим падчерицовым делам.       В конце концов, на ступеньках торгового центра она ещё и стоптанный угг потеряет.       Но это уже совсем другая сказка.