Вернись

Слегка тревожит то, как легко все удалось провернуть, думает он; однако для Зеро, героя, убившего Демона Императора, не было ничего невозможного, в том числе получение дозы некоего темного, сладкого наркотика. Флакон в его теплых, влажных ладонях холоден — ценность, которую он баюкает, как новорожденное дитя — он слишком ценен, чтобы его тратить, слишком дорог, чтобы им злоупотреблять. Мысль о потере даже капли заставляет тьму вскружиться на задворках его сознания, а когти и клыки чудовищ, прячущихся во тьме его разума, заостриться. Война Лелуша не уничтожила субкультуру наркоманов, лишь подавила ее. Загнанные в глубокое подполье, они все еще лежали на затхлых постелях, окруженные клубами воспоминаний, хрупкими и расплывчатыми. Даже после обретения Японией независимости все еще оставались те, кто цеплялся за прошлое, пресмыкаясь в низах нации, восставшей, словно феникс, из пепла, просматривая личные киноленты воспоминаний затуманенным, расфокусированным взглядом. Жажда вернуть то время, когда все были счастливы — он тоже ее ощущает. Он знает, что должен быть сильным ради Нанналли, его милой императрицы с тяжкими политическими обязанностями — занятой разгребанием бардака, оставленного ее братом, стараясь вернуть долги Британнии и загладить вину за пролитую ее семьей кровь — и он постоянно находится с ней рядом, пока она правит, но тяжело всегда быть идеальным, когда она говорит о Лелуше, гадая, гордился ли бы он ей, одобрил ли бы ее решения. Лелуш. Потребовалось много времени, чтобы настал тот момент, когда они смогли говорить о нем: ее брате, лучшем друге Сузаку, злейшем враге, императоре, возлюбленном (соулмейте — он задается вопросом: что должны делать соулмейты, когда один из них погибает от руки другого) и сейчас он прокрадывается, словно призрак, в их разговоры. Призрак, вот чем теперь был Лелуш. Вот почему и нужен этот флакон. Это билет в рай, эйфорическое спасение. Это небесное наслаждение (когда все, чего он заслуживает, это преисподняя) ввести иглу в руку и ощутить, как она пробивает кожу на сгибе локтя, потому что потом ему не больно. (По крайней мере, так было задумано.) Как и всегда, когда он находится под действием Рефрена, он задумывается, не стал ли он наркоманом. Низкий смешок прогоняет эту мысль, как только она всплывает на поверхность, словно сеть, с помощью которой ловят рыбу в пруду. Он заполняет свои вены вязким наркотиком не для того, чтобы справиться с жизнью; это не костыль для каждодневного использования (прошлое не было его настоящим, и он отказывается омрачать будущее иллюзиями), вместо этого он использует его как одеяло, укрываясь в его безопасности и тепле в те дни, когда ему становится особенно холодно. Это всегда та же блеклая комната, те же отчаянные мечты; бессчетные ночи, которые он провел в вышине, как воздушные змеи, которые, как и японские дети, больше не боятся летать, шелковые драконы и бумажные журавлики в небе, не омраченном военными кораблями. Девять месяцев в этой вышине без каких-либо порывов остановиться, и он знает, что это не то, кем он хотел стать. Рефрен выстреливает в кровь, словно пуля, выпущенная из пулеметов, которыми Юфемия окрестила себя кровавой принцессой; словно скоростная торпеда стремительных ощущений, и он глубоко дышит, позволяя этим чувствам обрушиваться на себя, словно волнам на побережье. Даже спертый воздух квартиры, в которой он остановился (спрятался, мертвецы не арендуют квартиры, едко напомнил себе он), имеет привкус прошлых дней, как залитые солнечным светом каменные дорожки и чистая вода в пруду. Он рассеяно размышлял о том, действительно ли Рефрен так опасен, возможно ли получить передозировку счастьем, но ничто не останавливает его, ни сверхъестественная сила, ни красное мерцание на границе зрения, даже гиасс не останавливает его от того, чтобы позволить новой дозе проскользнуть в его вены, подобно змее. Опустошив флакон, он, вздохнув, падает обратно на кровать. Видения всегда одни и те же, и в этом постоянстве он находит покой. Видения туманны, с одинаковым сюжетом и лишь мелкими различиями. Сначала появляется храм Куруруги на высокой вершине небольшой горы, окруженной пышными деревьями и щебечущими птицами — место, где он вырос — мчался вверх и вниз по ступенькам, пробегая по нагретой солнцем дорожке, освещенной просачивающимся сквозь ветви деревьев светом — и когда он увидел это место, его сердце начало биться чаще. С ним связано столько счастливых воспоминаний, от чего его разум взлетает все выше и выше. Нанналли тоже здесь, маленькая и наивная, сидит неподвижно, чтобы бабочки могли сесть на ее ладошки. Это те дни, знает он в глубине своего сознания, когда он был поистине счастлив, в разгар своего беззаботного детства, до войн, до того, как все изменилось. Лелуш — это предисловие и заключение, вступление и финал, начало и конец. Уроборос. Лелуш — это любовь и боль, счастье и страдание — мальчик, захвативший сердце Сузаку в тиски и сжавший его. Он выглядит таким милым здесь, на вершине горы, рядом с Нанналли, его лицо такое юное, но глаза так стары. Сузаку помнит о том, как хотел повзрослеть, стать тем, кто совершает великие вещи (ох, если бы он тогда знал, как легко потерять контроль), стать тем, кто вместе с Лелушем смог бы все изменить. Когда Сузаку просыпается после снов о прошлом, Лелуш всегда рядом, сидит на краю матраса с довольной, самоуверенной ухмылкой, которая часто появлялась на его лице при жизни. Его прекрасный (не всегда внутри) и совершенный (но далекий от этого) Лелуш, с завораживающими фиолетовыми глазами — во сне Сузаку гиасса нет — и бледной кожей, сияющей в лунном свете, просачивающимся через чуть приоткрытые шторы. Иногда он Зеро (Сузаку сильно трет глаза костяшками пальцев, прогоняя это видение), иногда он королевская особа, коей он и был однажды, в замысловатых одеждах из белого шелка, украшенных сверкающими драгоценностями. Иногда он одет в униформу академии Эшфорд, такую обыденную, такую, какой Сузаку и желает всегда видеть жизнь, но он всегда рядом, лишь немного нечеткий, немного расфокусированный в затуманенном Рефреном взоре. Он дразнит его, высмеивает его слабости, но никогда не говорит это всерьез (Лелуш не имел в виду все те жестокие вещи, которые он произносил, Сузаку понял это, лишь использовал их как тщательно заточенное оружие), однако слова все равно ранят. Неизбежно Рефрен перестает действовать, и его видения отступают, и даже когда Лелуш прижимается к нему — до боли хочется снова его коснуться, заставить почувствовать что-то кроме вины — ему упорно напоминают, что это лишь сон, всего лишь действие наркотика. Забвение — это объятие бессознательного, молчаливого глупца, спящего тихо, словно мертвец.

______

— Я ненавижу это, я ненавижу все это, — плачет Сузаку, захлопывая за собой дверь, швыряя легендарный шлем, который он только что снял, на землю с громким стуком. — Я не гожусь на роль Зеро. Он не ждет ответа. — Тебе следует быть более осторожным с этим, Куруруги Сузаку, — упрекает слишком знакомый голос откуда-то позади него на почти безупречном японском. — Это, в конце концов, национальный символ. Он уставший и печальный, измотанный, но достаточно настороженный, чтобы понять, что этот кто-то, находящийся в комнате, был проблемой — никто не должен знать, кто такой Зеро, и он потратил год, стараясь сохранить эту тайну. Куруруги Сузаку должен был быть мертв; он погиб в финальной битве на Дамокле, побежденный Кодзуки Карен и похороненный — его надгробие, он видел его: непревзойденный и бесценный рыцарь — и никто не должен знать, что он жив. Что еще более тревожно, так это то, что владелец этого голоса и был причиной, по которой никто не должен этого знать. В конце концов, он тоже мертв уже больше года. Его первая мысль? Это невозможно. Он видел кровь, чувствовал, как плоть сдается под давлением лезвия, пробивающего ее. Легкое, резкое скольжение поврежденной кожи, а затем стремительный, грубый треск костей, и он увидел, как умирает Император, он видел, как его красивые фиолетовые глаза сверкнули, видел мягкие губы, испустившие последний вздох на руках любимой сестры. Однако, звучит похоже на него; та же глубина и эмоциональность в голосе, звучание — хотя он говорил немного тише, чем помнит Сузаку, с меньшей пылкой уверенностью и совсем без едкости — все так знакомо, знакомо настолько, что глаза начинает жечь и сердце сжиматься, заставляя горло гореть от грозящей подступить выше желчи. — Лелуш, — вышло намного больше похоже на прерывистый шепот, чем он бы хотел, голос печально дрогнул на дорогом имени, словно он больше не был уверен, как его произнести, будто он не произносит его каждую ночь в своих снах. Последнее совершенное им убийство, то, которое он меньше всего хотел совершить: Лелуш. — Н-но… Его язык онемел, и он думает, что не способен на связную речь, спотыкаясь о слова и запинаясь о мысли, которые больше не ясны. Он не помнит, чтобы принимал сегодня Рефрен (он помнит пресс-конференцию, на которой Нанналли обсуждала планы по возведению мемориала погибшим вместо реконструкции здания Британнского правительства в Токийском поселении), но когда он не рядом с ней, он многое забывает. Он делает глубокий вдох перед тем, как повернуться и взглянуть на него. Юноша, сидящий на аккуратно постеленной простыни, улыбается. — Как? Это ты пытаешься спросить, Сузаку? Ты никогда не был так же хорош в общении, как я. Выглядит точно как он, когда Сузаку снова взглянул на него: исчезла белоснежность королевских одеяний (великолепная, девственная белизна, которую он запятнал алым, наблюдая, как кровь разливается тошнотворной, липкой лужей, пока он истекал кровью в объятиях Нанналли), а вместо них единственный настоящий друг, который у него когда-либо был, был одет в темно-серую куртку поверх обычной черной рубашки и приталенные черные джинсы, которые всегда ему нравились. Он раньше никогда не появлялся в такой одежде в наркотических грезах Сузаку, и это немного его пугает, разбивает его сердце, заставляя быть настолько глупым, чтобы иметь даже крошечную надежду на то, что это реально. Это не может быть реальным, но опять же — Лелуш выглядит иначе, чем когда он видел его в последний раз (действительно, он не в крови) — немного печальным, немного виноватым, неуместным здесь, но все же прекрасным. Однако, это не важно. Он не настоящий, это лишь очередная фантазия, и это последнее, что он хочет видеть в годовщину смерти Лелуша — национальный праздник, они называют его днем, когда деспотичный 99 Император Британнии встретил свою кончину от рук героя — и поэтому он противится этому. — Ты не настоящий, — ровно говорит Сузаку, едва сдерживая дрожь в голосе. — Я не хочу тебя видеть. Не сегодня, — он нервничает, на последних слогах его голос сорвался. Он закрывает глаза руками, вжимая ладони в глазницы и надеясь, что когда он уберет их, Лелуш исчезнет, иначе он уверен, что просто вырвет свои глаза. Его желание не исполняется. Когда он открывает глаза, Лелуш все еще здесь, со слегка склоненной набок головой, смотрит немного болезненно. Он знает этот взгляд, он не может от него скрыться; он знает, что по всем пунктам Лелуш заслуживает испытать такую же сильную боль, какую он причинил всем остальным, и это выражение отлично ему подходит, но все равно оно заставляет сердце Сузаку сжаться. Тяжелый вздох, затянувшийся выдох — тяжелая тишина, которую Сузаку прерывает, как только расстегивает воротник пиджака Зеро. — Я сказал тебе уйти, вообще-то, — сказал он едко. — Ты никогда не был хорошим слушателем. Боль на лице бывшего императора настоящая, реальная, отгоняющая остатки легкой улыбки к уголкам губ, и это все, что нужно Сузаку, чтобы напомнить себе, что это не реально. — Сузаку, прости меня, — начал он, и прозвучало это странно. Даже когда они обсуждали Реквием по Зеро, даже когда Лелуш все рассказал (о Юфемии, о Гиассе, обо всем), Сузаку слышал его извинения меньше двадцати раз. Это необычно, непохоже на его ночные побеги в мир грез — тот Лелуш не извиняется, не говорит о том, что произошло; этот Лелуш был воплощением того, каким хотел его видеть Сузаку. — Я думал, что ты будешь по мне скучать, но, как ты когда-то сказал, с моей стороны типично быть наивным и заносчивым. Полагаю, хорошо, что ты смог двигаться дальше и осознать, что Реквием по Зеро был наилучшим… — Двигаться дальше? Двигаться ДАЛЬШЕ? — Он снова крепко зажмуривает глаза, орошая лицо новыми слезами и бросая галстук от костюма Зеро на пол. — Я никогда не смогу двигаться дальше, Лелуш. За секунду на лице Лелуша мелькают, сменяя друг друга, обида, волнение и боль. — Сузаку… — Нет. Теперь ты послушай, — задыхается Сузаку. — Я проклят на жизнь в вечном одиночестве, без всех, без тебя из-за этого кошмарного гиасса, из-за того, что ты натворил. Какого черта ты решил, что я смог идти дальше? Ты постоянно меня этим дразнишь. — Сузаку…? — Каждый раз, даже когда я целую тебя, ты издеваешься надо мной и говоришь, что мне лучше сдаться, но я не сделаю этого! Я никогда тебя не забуду, и я уже сказал тебе об этом, так что просто прекрати. — Хмурый взгляд Лелуша смягчается, и он тянется к нему, чтобы коснуться, тонкие пальцы выглядят такими реальными, что Сузаку отшатнулся, а Лелуш отдернул руку, словно обжегшись, и тяжело сглотнул перед тем, как заговорить. — Я не понимаю, Сузаку, — признает Лелуш. — Я вернулся. Тебе не нужно вечно жить в одиночестве. Я собирался прожить вечность с С.С., но… ну, как ты однажды меня обличил, я более сентиментален, чем я бы хотел, чтобы все верили. Сузаку падает на кровать, поворачиваясь лицом к стене, прижимая колени к груди. Он все еще одет в костюм Зеро, ботинки сминали покрывало и комкали ткань. — Ты всегда это говоришь, но потом я касаюсь тебя, и ты исчезаешь, — тихо шепчет Сузаку. — Это всегда не настоящий ты, это лишь Рефрен, и я знаю это, просто… Последующее бормотание Сузаку становится неразборчивым, всхлипывания заглушаются грязной подушкой, и впервые Лелуш осматривается в тускло освещенной угасающим сиянием закатного солнца комнате. Она вся усеяна флаконами из-под Рефрена — по меньшей мере двадцать штук на полу, полусломанные и раздавленные или еще целые — все схожи в одном: они пусты, осушены до последней с ума сводящей капли. Тихие, прерывистые рассуждения доносятся со стороны кровати Сузаку: «Я не мог до сих пор быть в бреду с прошлой ночи, ведь так? Я не настолько много принял… почему он здесь? Я успел принять, когда пришел домой?» Лелуш усмехнулся над флаконами, пнул один, лежавший около его ноги, заставив его катиться по полу, пугая Сузаку. Он был в ужасном состоянии, дрожал и дергал свои кудрявые волосы, словно желал их вырвать, и новая волна вины захлестнула Лелуша своим мощным и едким потоком. Он думает, был ли он в таком состоянии весь прошедший год или все началось лишь недавно, снова размышляет о том, правильно ли поступил, решив вернуться. Глядя на Сузаку, свернувшегося калачиком на боку, повернувшись лицом к стене, он не уверен. — Сузаку, — говорит он так решительно, как только может, кладя руку на дрожащее плечо своего друга. — Я настоящий. Я не галлюцинация или мираж. Я Лелуш ви… (Вздох, качание головой — больше он не престолонаследник, та империя была мертва, как и он.) — Лелуш Лампер… (Нет, это тоже не он — он никогда по правде не был Лелушем Ламперужем, это было лишь фальшивое имя, к которому он так и не прижился.) — Твой Луш, — он помнит, как поначалу ненавидел это прозвище, помнит день, когда Сузаку сказал ему, что его имя было трудно сократить, слишком уж оно британнское, а Сузаку был знаком только с японскими именами. Однако намного лучше он помнит, как загорелись зеленые глаза Сузаку, когда он его так назвал, когда Лелуш настоял, что если у него будет нелепое короткое прозвище, то и у Сузаку тоже, после чего окрестил его Сузой, чтобы поддразнить, а этому идиоту понравилось. Он делает глубокий вдох перед тем, как продолжить. — Я твой Луш, и я вернулся к тебе. Видишь? Я даже позволю тебе звать меня этим глупым прозвищем, и я не буду больше называть тебя дураком, — он уверен, что под конец звучит отчаянно, умоляя так, как не умолял очень давно (с того момента, когда последний раз видел храм Куруруги), и тут на мгновение он задумался — он этого не планировал, не планировал, что его друг, его рыцарь, его возлюбленный станет наркозависимым. Дрожь Сузаку усиливается, его плечи сотрясаются от рыданий и содрогаются от прикосновения руки Лелуша. — Я УБИЛ ТЕБЯ, Луш, — настаивает он, словно пытаясь убедить в этом и себя самого. — Ты умер, я видел твою… твою кровь. Хватит ПОСТУПАТЬ так со мной. Лелуш сбрасывает свои ботинки и придвигается ближе к Сузаку на кровати, неловко обвивает рукой его худое мускулистое тело и тянется, чтобы сплести свои мягкие пальцы с мозолистыми пальцами Сузаку. — Сузаку… милый Сузаку, я обещаю, — начал он, вздохнув и тихонько засмеявшись про себя. — Я знаю, после всего произошедшего мои обещания мало чего стоят, но я так же реален, как и ты. Несколько долгих мгновений Сузаку не двигается, но когда Лелуш оставляет поцелуй на его шее, он напрягается, затем расслабляется, крепче сплетает свои пальцы с пальцами Лелуша и замирает. Наконец, рыдания Сузаку затихают, и их дыхания гармонируют друг с другом; солнце за окном садится, и крошечный кусочек луны освещает двух юношей, которые никогда и ни за что не должны были быть разлучены. Кажется, что прошла вечность перед тем, как Сузаку снова заговорил. — Луш… обещай, что когда я обернусь, ты не исчезнешь, — шепчет он дрожащим голосом, словно пытаясь не заплакать снова. Интересно, Лелуш всегда думал, насколько сильным мог быть Сузаку (один из лучших, если не самый лучший пилот, каких только видела Британния и великий воин ранее, сильный телом, волей и моральными устоями), но как же легко его было довести до слез. Криво улыбаясь, уткнувшись в сгиб его шеи (в лунном свете Лелуш замечает, что кожа его теперь не такая загорелая, какой она была в лучшие дни — теперь она практически болезненно бледная из-за печали и времени, проведенного в помещении) и наслаждаясь возможностью снова его касаться, Лелуш понимает, как сильно по нему скучал, насколько сильно он скучал по всему этому. В последний год, первый год его вечности, он так страдал без Сузаку и Нанналли, но с ней он еще не был готов увидеться. Пока что он чувствует, что не достоин этого, но с Сузаку все по-другому. — Это обещание я могу сдержать. Сузаку медленно поворачивается, спутывая в процессе простыни и разрывая их, обнажая грязный матрас. Это почти непристойно, думает Лелуш, насколько его не волнует все окружающее, насколько ему нет ни до чего дела — на кремового цвета матрасе виднеется нечто похожее на темное коричневое пятно засохшей, свернувшейся крови, в углу лежит грязная одежда, пол завален флаконами из-под Рефрена — и это почти жутко, видеть кого-то, кто раньше так сильно заботился о внешнем виде, игнорирующим все вокруг. Его лицо находится всего в нескольких дюймах от лица Лелуша когда он наконец поворачивается, их губы почти соприкасаются, когда он медленно, на выдохе произносит родное имя, перекатывая на языке два слога, терпкие, но мягкие, прямо как их владелец. Лелуш едва успевает произнести имя Сузаку в ответ, как оказывается в объятиях родных рук. Они оба так давно не испытывали подобной близости — С.С. предложила свою любовь и поддержку в обмен на страдания Лелуша, а Сузаку никогда не стремился получить от Нанналли ничего большего, чем простое объятие — и Лелуш знает, Сузаку позже отчитает его за эгоистичность и драматизм, но сейчас ему просто хорошо снова быть с ним. Сузаку вцепился в него так, будто он умрет, если отпустит, слегка отстраняясь лишь для того, чтобы взглянуть на него, поцеловать в лоб и снова прижать к себе в объятии. — Как? — выдыхает он, шепча нежно, восхищенно. — Как, черт возьми? Я… Я убил тебя. Я не понимаю. Я очень многого не понимаю. Лелуш смеется, откинув голову назад. — Ничего нового, — поддразнивает он и хмурится, когда натыкается взглядом на сердитое лицо Сузаку. — Ты солгал, — отмечает Сузаку. — Ты снова солгал мне. Лелуш отводит взгляд, уставившись на затяжку на пиджаке Зеро (нужно будет его подлатать, отмечает он), и вздыхает. — Я намеревался навсегда исчезнуть, — начинает он, рассеянно потирая плечо. — Некоторое время я не осознавал, что получил код бессмертия Чарльза, когда отнял его жизнь, но когда понял, то решил, что будет лучше оставить это в тайне. Тогда я подумал, что ты больше не захочешь ничего слышать о Гиассе. — Ты думал верно. — Я бессмертен. Я не могу умереть, только если не заключу контракт и не передам кому-то код, — сказал Лелуш. — Это конечная форма Гиасса. Все тело Сузаку оцепенело, напрягшись от упоминания ненавистной силы, которая заставила бессчетное множество людей исполнять прихоти Лелуша. Движущей силы двух восстаний, правительственного переворота, свергнувшего огромнейшую империю, какую только знал этот мир, силы, толкнувшей Юфи на убийства, приведшие к ее гибели. Говоря кратко, он отреагировал именно так, как и ожидал Лелуш. Сузаку делает вдох, даже не заметив, что все это время задерживал дыхание. — Так твое тело не похищали… Лелуш выглядит растерянным. — А ты так думал? — Вообще-то, да… много людей хотели его заполучить. Они хотели совершить ужасные вещи, Лелуш, — пояснил Сузаку, оттолкнув его, и на его лице снова появилось хмурое выражение. — Ты позволил мне думать, что я подвел тебя, позволил мне решить, что я дал им завладеть последним, что от тебя осталось и… — Прости меня… — Нет, Лелуш, — прерывает его Сузаку, отшатнувшись. — Раз я не убил тебя, и ты был жив все это время… прошел целый год, Лелуш! Год страданий и одиночества, из-за которых мое сердце разрывалось, а ты ко мне не приходил. Ты даже Нанналли не навещал, ты ни разу даже знака мне не подал о том, что ты в порядке, ты бросил меня одного на год и позволил… Позволил… — Стать наркозависимым? — усмехнулся Лелуш, и когда Сузаку его ударяет, он знает, что заслуживает этого, но ему не нравится выражение глаз Сузаку, когда тот опускает руку. Сузаку всегда имел некую склонность к насилию, и он не раз причинял боль Лелушу — когда они были детьми, когда они были Зеро и Рыцарем Круга, когда они были друзьями, ставшими врагами — но он чувствует себя виноватым уже через мгновение после того, как причиняет ему боль, и это отражается на его лице. — Да, — вздыхает Сузаку. — Когда ты вынужден убить человека, в которого влюблен с десяти лет, подобное неизбежно. Лелуш откатывается в сторону и встает с постели, наступая на трескающиеся под ногами флаконы из-под Рефрена, и поднимает маску Зеро. — Я уже говорил, что не собирался возвращаться. Я полагал, ты будешь счастливее без меня, поэтому я хотел оставить тебя наедине с твоей новой жизнью с Нанналли. Наедине с счастьем. Сузаку обиженно убрал со лба прядку волос мановением головы и возразил: — Ты был не прав. Вот опять, ты решил, что знаешь все обо всех, но ты совсем не прав, — обвиняет он. — Ты нужен мне. Я не счастлив без тебя. Эти слова витали в воздухе несколько мгновений, и Лелуш отказывался повернуться, отказывался позволить Сузаку увидеть румянец, растекающийся по его щекам, или облегчение в его глазах. — Зачем возвращаться сейчас, если ты изначально этого не планировал? — спросил Сузаку. — Ты что-то задумал? Если ты разрушишь мир Нанналли, я… — Я бы никогда не сделал этого, — сказал ему Лелуш, кладя маску Зеро на стол в углу комнаты. — Без вранья? — Без вранья, — подтвердил Сузаку. — Я вернулся, потому что мне тебя не хватало, — объяснил Лелуш. — Я именно такой эгоист, каким ты всегда меня и называл, и я скучал по тебе. С.С. замечательная, но она только друг. Ты же… Я хотел, чтобы ты скучал по мне, но не ждал этого. Сузаку скатывается с кровати и пересекает комнату, идя туда, где стоял Лелуш, заключает его в свои объятия и не отпускает. — Я скучал, — отвечает он просто, честно. — Но не жди, что я так просто тебе все прощу. — Я и не ждал ничего подобного, — горько сказал Лелуш отстраняясь, затем бросил взгляд за окно и оглянулся через плечо. — Хотя, если бы ты так поступил, это было бы как раз в твоем глупом стиле. Тонкий подкол не вызывает в ответ ни смеха, ни возмущения, вообще никакой реакции, и когда Лелуш оборачивается, чтобы снова взглянуть на него, лицо Сузаку превратилось в маску; нечитаемую, неизменную, когда же он снова говорит, его голос звучит ровно. — Потому что этого не будет. Я никогда не прощу тебе зло, которое ты причинил мне, и что важнее, всему миру. Ты никогда не заслужишь прощение за все это, Лелуш. — Я провел большую часть года, размышляя над э… — Я не закончил, Лелуш, — сказал он, и гнева в его голосе было достаточно, чтобы заставить Лелуша тотчас же замолчать, чтобы снова вынудить его отшатнуться. — Ты всегда меня перебиваешь. Позволь кому-нибудь еще высказаться для разнообразия. На несколько мгновений он замолкает, наблюдая за сменой эмоций на лице Лелуша. — Я никогда не прощу тебя за то, что ты сделал, и я никогда не прощу себя. Я убил миллионы той ФРЕЙЕЙ, ты убил миллионы своими интригами. Наши с тобой руки в крови, в крови, которую мы никогда не сможем отмыть. — Мы уже говорили об этом раньше, Суза… — перебивает Лелуш, и Сузаку поднимает руку, чтобы снова заставить его замолчать. Лелуш, на удивление, уступает — у него не хватает духу, чтобы препираться как в былые времена. — Все так, как ты сказал в тот день, когда мы были внутри Меча Акаши, когда ты попросил меня помогать тебе до самого конца: демон, заключивший сделку с дьяволом, и ангел смерти, как ты назвал нас, говоря, что мы созданы друг для друга. Справедливая награда за отцеубийство, предательство и бесчисленную ложь. В этот раз улыбка Лелуша не веселая; наоборот, печальная, горькая, сдержанная. Прошло несколько мгновений перед тем, как он заговорил снова, тревожно тихо. — Возможно… с новыми жизнями, после своего рода перерождения, ангел смерти может стать тем самым сияющим маяком, каким он однажды и стремился быть. Что до демона, то… нет особой надежды для человека, на чье имя люди будут плевать еще долгие годы. Я хочу, чтобы ты был добром. Символом мира. Мы больше ничего никому не должны. Я лишь хотел увидеть тебя, даже если ты меня ненавидишь. Выражение лица Сузаку заметно смягчается, и он, кажется, впервые за эти несколько мгновений замечает, что Лелуш обнимает себя, словно он замерз, нервничает, грустит. — Ты прав, я действительно тебя ненавижу, — тихо шепчет он, и до того, как выражение лица Лелуша исказится в агонии, объясняется. — Я ненавидел то, чем ты мог стать, чем ты стал. Я ненавидел тебя почти так же сильно, как я люблю тебя. Но в глубине души я всегда знал, что мой Луш был где-то за этим фасадом. За всей этой ложью, за маской, и я думаю, что всегда держался за эту веру в то, что однажды он вернется. Я всегда был наивным. — Это твоя отличительная черта, Сузаку, — отмечает Лелуш. — Упорно цепляешься за идеалы. Сузаку снова подходит ближе и заключает Лелуша в объятие. — Думаю, это все из-за любви, — шепчет он в висок Лелуша, прижимая к себе его худое тело так, словно он умрет, если его отпустит.