Тепло

Чимин дышит в спину размеренно, щекочет пушистыми ресницами по позвонкам и молчит, почти не прижимаясь, хотя и от этой близости уже жутко душно, жарко, но отстраниться ни один не решается. Тело рядом, еще разогретое после душа, а волосы влажные на затылке, куда тычется пытливо нос, жадно улавливая шлейф освежающего шампуня с мятой и лаймом. Темнота в комнате сгущается, а источник света так и не находится. По телу растекается приятная истома от долгожданного расслабления после тяжелого трудового дня, двигаться желания не возникает, даже пальцем шевельнуть в такой атмосфере лень. Но что-то меняется. Чимин сзади ворочается, дыхание постепенно сменяется на томное и, наконец, невозможно горячие, мягкие губы касаются кожи... На самом деле кожа Юнги уже давно ледяная, и этот контраст пьянит еще сильнее. Юн, вроде как, собирался спать, подушка уже подмята под голову, глаза закрыты и тело расслабленно, растекаясь по простыням цвета крем-брюле. Только вот комочек тепла все чаще одаривает спину влажными и обжигающими словно кипяток касаниями губ, пуская стаю мурашек вверх по загривку. Юнги ведет от этих губ каждый раз, и повернуться к нему сейчас — значит пропасть. Потому что перестать касаться Чимина невозможно, его губы ласковые, припухшие и нежно податливые, их не хочется стервозно прикусывать и яростно засасывать, лишь сладостное терзание и серебряные ниточки слюны в моменты вынужденных перерывов. Бывает, конечно, что возбуждение овладевает полностью и выдержки хватает только на жесткий, быстрый трах, когда пальцы впиваются в бедра до кровавых отметин полумесяцев, и из помутневших чиминовых глаз слезы концентрированного наслаждения градом. Но такие явления редки, потому что все-таки мягко, немного лениво, но бесконечно чувственно им нравится больше. Когда Чимин тихо, но эстетично высоко и протяжно стонет, на пике запрокидывая голову, а Юнги покрывает собой полностью, овладевает, толкаясь мягко и глубоко, придерживая под такие же невозможно мягкие бедра. В отношениях они довольно давно, но неуверенность все еще плещется внутри, и, казалось бы, на то мнимые страхи и существуют, чтобы делать человека слабым, но Чимина они делают предельно осторожным и ласковым. Он никогда не настаивал. И сейчас Юнги почти физически ощущает волны возбуждения, исходящие от него, как он кусает губы и заламывает пальчики. Однако принести даже призрачный дискомфорт страшится: руки не мнут собственнически бедра, как любит делать сам Юн, иногда переусердствуя, оставляя пятна всех оттенков алого; и в ягодицы стояк нахально не упирается, заявляя права. Ему тоже хочется, но он лишь тихонько надеется, укутывая своей всеобъемлющей теплотой. Бояться нечего, на самом деле, ведь все этапы давно пройдены, сейчас лишь повторение, но от этого почему-то не менее трепетно. И сладко. Как же сладко Чимин мажет по позвонкам, цепляет коротко лопатки и плавно переходит к шее, щекоча кончиком носа и, задыхаясь, шепчет: — Хён… Можно? Юнги прерывисто выдыхает, выдавая себя с головой. А ведь хотел же еще помучить своего робкого и скромного. Чимин замирает, наблюдая, как тонкие, не такие как у него самого руки медленно приспускают шорты, которые и так отчаянно висли на выступающих тазовых косточках, мнимо держась на несчастной резинке. Прямо Юнги ничего не отвечает, потому что не нужно, да и, если уж совсем честно, до сих пор немного стыдно отдаваться, но не значит, что ему не нравится. Бывает это редко, обычно внезапно, но каждый раз безумно правильно и тепло. Потому что Чимин заставляет своими ласками раствориться, задохнуться спертым сладковатым воздухом, и снова тянуться за приторными, будто патока, поцелуями. Всегда тягуче медленное начало, как и на этот раз. Руки разогревают кожу старательно долго, обходя каждый участок, но тщетно, потому что заставить её гореть могут, наверное, только безжалостные шлепки, но это, может быть, когда-нибудь потом: всей вместе взятой чиминовой решительности на это хватать не будет еще долго. Чем-то таким промышляет обычно Юнги, поэтому именно он втягивает два его умилительно крохотных пальца в рот, смакуя и терзая языком безумно. Прозрачные капли вязкой слюны стекают по пальцам на простынь, и Чимин смотрит на это завороженно, пока еле слышно воздух не разряжается шипением и нетерпеливым «Чимини». Подушечки пальцев растирают, подготавливая нежную кожу, и мягко надавливают. Идёт не так плавно, как хотелось бы, и, конечно, можно встать за лубрикантом с неудачно резким клубничным ароматизатором, но отрываться от друг друга непозволительно. В такт сгибающимся пальцам, разминающим внутри бархатные стенки, пальцы свободной руки мучительно ласкают ствол, особое внимание уделяя блестящей от предэякулята головке, заставляя Юнги дышать прерывисто, теснее вжимаясь в такую же часто вздымающуюся грудь сзади. Он слабо дергается, когда его раскрывают, забрасывая ногу к себе на бедро, и замирает, чувствуя, как внутри все распирает от проникновения. Чимин застывает тоже, кажется, даже всхлипывая от переизбытка ощущений, и ждет смиренно, каждую секунду даруя теплый поцелуй куда-то в плечо или аккурат шеи, где пульсация ощущается сильнее. До конца Юнги насаживается самостоятельно, опускаясь медленно, сцепляя зубы. Но не от боли, а чтобы хриплый протяжный стон не вырвался. Хотя, зря это, потому что, когда Чимин, наконец-то, толкается, этот стон все-таки отражается от стен спальни, оседая у Чимина на языке. А этот язык мажет щедро, проходясь кончиком по ушной раковине и играясь с мочкой уха, вылизывает шею и скулы, нарочно обходя уже подрагивающие губы. Юнги зачесывает назад взмокшие шоколадные пряди, ставшие грязно-каштановыми, и, переждав очередную порцию мерцающих перед глазами после очередного точного попадания, заводит руку назад, моментально вцепляясь в волосы на затылке, и тянет на себя. Поцелуй этот жадный, нетерпеливый и первый за эту ночь, оттого и по-особенному приторно сладкий. Отстранившись, контакт глазами разрывать так же непозволительно, отчего Чимин перехватывает поперек живота, вбиваясь глубже, взгляд не отрывая. Юнги же прикрыть веки хочет остро, но видеть, как ярко сейчас, переливаясь, горят глаза Чимина — в разы желаннее. Тело в плотно сомкнутых руках уже дрожит изнуренное, и Чимин утыкается меж лопаток, делая завершающие толчки. Наслаждение разливается по венам неспешно, проникает в каждую клетку, наполняя, и взрывается перламутром, стекая по внутренней стороне бедра. Дыхание выравнивается постепенно, а пелена возбуждения, как и шум в ушах, исчезают. Юнги, наконец-то, поворачивается лицом и тут же зарывается грубоватыми длинными пальцами в пшеничные волосы, на этот раз целуя блестящие губы нежно, проникая языком совсем на немного, скорее благодарно, чем страстно. Чимин теперь расслабляется полностью, устало прикрывает глаза и молчит, предельно прижимаясь, и пусть от этой близости до сих пор жутко душно, жарко, но отстраниться ни один не решается.