Идет зима (The Winter Comes)

Примечания переводчика: 1) время и место действия – 3 года спустя после казни Филоты и Пармениона, непосредственно перед заговором пажей (Каллисфена); Наутака - древний ныне разрушенный город Персидского царства в провинции Согдиана (территория современного Узбекистана) на границе с Бактрией; 2) каусия – македонская шляпа, бывшая в ходу во время эллинистического периода, и, возможно, даже до времени Александра Великого; 3) проскинеза (греч. προσκύνησις) – поклон до земли (с последующим целованием ноги); форма приветствия царя, принятая в Древней Персии. Осуществляя проскинезу (добровольный акт приветствия царя), человек повышал тем самым своё положение и достоинство, приближаясь к царю. При попытке ввести проскинезу среди своего окружения Александр Македонский встретил яростное сопротивление. В демократическом обществе эллинов и македонян данный акт воспринимался как унижение их достоинства. Попытка провалилась. В Римской империи в ее поздний период проскинеза была введена Диоклетианом с установлением домината (система управления и обращение к императору – Dominus et deus noster sic fueri iubet, буквально «господин и бог» – лат. dominus et deus). Идет зима

      Гефестион находился на расстоянии не больше 40 стадий от города, когда узнал о возвращении Александра. Они как раз закончили расчищать предгорья – усталые, замерзшие и голодные, но уверенные в том, что у них будут вечером хотя бы кров, очаг и теплая еда, а то и нечто большее, – когда раскрасневшийся паж, стуча копытами лошади, выскочил к ним из-за ближайших скал. Лошадь поскользнулась на льду, и мальчик натянул поводья так сильно, что почти вылетел из седла. Гефестион сделал остальным членам отряда знак остановиться.       «Гефестион, – сказал паж, отдышавшись; его лошадь все еще пританцовывала, пока он боролся с поводьями, – меня послали найти тебя. Царь…».       «Вернулся, - прервал Гефестион. - Я догадался. Надеюсь, его надлежащим образом встретили?».       «Да, господин. А для армии уже подготовлены казармы».       «Хорошо. Скачи вперед и дай им знать, что мы сейчас едем».       Юноша кивнул, и его слишком большая на вид шапка сползла еще ниже на глаза; бока лошади подрагивали в морозном воздухе. А мгновение спустя и всадник, и лошадь уже исчезли в шквале грязного снега.       Вскоре даже сквозь морось отряд мог разглядеть дымы Наутаки, пятнами расплывавшиеся по горизонту. Было очевидным внезапное увеличение населения: Гефестион видел сотни и сотни крошечных черных фигурок, двигавшихся по равнине перед городскими стенами.       Да, это место не было идеальным – оно было слишком мало для половины македонской армии, не считая ее обозы и сопровождение, – но Гефестион выжал из него все возможное.       Когда они пришли сюда, ситуация совсем не улучшалась от того, что буквально у них на пороге сидел свергнутый бывший сатрап и в ответ на каждое их движение изматывал своими наскоками из хорошо защищенной горной крепости. Но Александр вскоре явился и заставил его расплатиться за все. С тех пор припасы отлаженно поступали с окружающих территорий, и македонцам удалось заполучить некоторое количество хороших лошадей, привычных к степной местности – достаточно, чтобы заменить их собственных, полуголодных и уставших после двухлетней кампании.       Они начали спускаться к городу. Гефестион наблюдал, как его дыхание превращается в холодный туман, и слушал, как люди через две шеренги за ним тихо беседуют между собой, а их голоса заглушаются влажным воздухом и фырканьем лошадей.       Подступала зима.       Немногим более часа спустя Гефестион был уже на пути в покои царя.       Вернувшись в город, он сразу сделал обход оставленных на страже караульных, чтобы убедиться, что во время его короткого отсутствия все прошло гладко. Пришлось рассмотреть несколько мелких споров и обвинений - ничего серьезного: кроме уязвленной гордости некоторых, беспокоиться было не о чем. По пути Гефестион увиделся с новоприбывшими и перекинулся парой слов с Птолемеем, но не остановился поговорить.       Рядом с домом бывшего сатрапа, который теперь служил временными царскими покоями, не было почти никого, и это удивляло.       В главном зале Александра не оказалось, а единственный королевский паж стоял на страже перед кедровой дверью опочивальни. Гефестион взглянул на него и узнал Евксениппоса. Мальчик, один из младших королевских пажей, как раз превращался в юношу, и хотя сам Гефестион считал, что парень уж слишком похож на девушку, он понимал, почему Александр был заинтересован.       «Царь внутри?», – спросил Гефестион, засунув руки за пояс, как делал всегда, когда нервничал.       Евксениппос отвечал, не поднимая взгляда от пола; Гефестион заметил у него свежий боевой шрам прямо над левым глазом.       «Да, господин, он в ванне».       «Очень хорошо», – Гефестион распахнул дверь и зашел внутрь.       Александр, очевидно, закончил купание уже некоторое время назад, хотя его волосы были еще влажные. На него как раз надевали чистый хитон, и он повернулся, явно раздраженный тем, что его прервали даже без предупреждения. Увидев, что это Гефестион, царь расслабился.       «Я как раз спрашивал себя, когда же ты появишься», – сказал он мягко, одернув хитон и встряхнув волосами.       Гефестион легко улыбнулся, подтащил стул к камину.       «Здоровья тебе».       Александр сделал двум пажам знак уйти и пересек комнату, натягивая на ходу мантию. Хотя в маленькой комнате с низким потолком ощущался близкий жар от огня, в предгорьях Хинду-Куша уже была глубокая зима, снаружи снег лежал по щиколотку и все продолжал падать.       Царь обхватил Гефестиона за плечи, они коротко обнялись и сели.       «Жаль, что меня не было здесь, чтобы приветствовать тебя. Я водил отряд в город по соседству; его правитель прислал нам предложение о снабжении пищей и другими припасами в обмен на помощь», – сказал Гефестион.       Александр налил ему кубок вина, смешанного с водой, из кувшина на столе. Кувшин был уже наполовину пуст - Гефестион заметил это, но воздержался от замечаний и принял предложенный кубок.       «Это была всего лишь дипломатия, правда. Но я подумал, что им не помешает увидеть солдат: осторожность нам не повредит».       Александр кивнул.       «Мы выступили два дня назад и прошли долгий путь, с юга. В целом, хорошее путешествие. Я оставил позади Пердикку разместить гарнизон. Кратерос все еще в пустыне, подчищает остатки номадов, а последнее, что я слышал о Коэнусе – у него были проблемы, но, как я сказал в последнем письме, думаю, все уже кончено. Сейчас мы просто заляжем на зиму и подождем, пока погода изменится».       Он прищурил глаза и уставился в красноту огня.       Они сидели в уютном молчании и пили вино.       Гефестион изо всех сил старался рассматривать Александра только краем глаза, незаметно – знал, что если будет пойман за разглядыванием, тот совсем не обрадуется.       Они расстались три месяца назад, когда царь уехал в самый разгар ухудшения событий: Спитамен стоял у стен Бактры со скифами, во множестве толпившимися у границ и поджидавшими возможности атаковать, а местная знать была готова отвернуться в одно мгновение. Гефестион не видел его с тех пор - сам он был занят, обустраивая новые города, а Александр застрял в горах, приводя к повиновению горные крепости. Сейчас царь выглядел даже еще более худым и изможденным, с глубокими тенями под глазами, но Гефестион знал, что дела идут лучше: Спитамен мертв, Датаферн доставлен в цепях, восстание надежно подавлено; Александра признали повелителем восточных провинций. Это была длинная и тяжелая кампания, но он прав: все уже завершилось.       «Боги, – тихо сказал Александр, ставя кубок, – как я нуждался в этой ванне. Я уж думал, мне никогда не доведется снова стать чистым».       Он взял со столешницы гребень из грубо вырезанной кости и начал тянуть им по влажным волосам. Гребень застрял; стиснув зубы, он рывком почти со злобой выдернул его.       «Дай-ка, – Гефестион потянулся и взял гребенку, – я сам».       Александр посмотрел на него с удивлением. Гефестион знал, что если бы тот был бодрее и выпил меньше вина, сражения бы не миновать. А так он без боя вышел победителем - Александр позволил расчесать себя.       Поначалу Александр несколько раз дергался и шипел от боли, как ни старался Гефестион быть нежным, но, в конце концов, откинулся назад, ластясь к рукам - как собака, как домашний кот.       Сердце Гефестиона забилось в груди немного быстрее, и он провел пальцами по влажным кудрям, как гребнем, расчесывая волосы на шее Александра. Рука дрогнула у вздувшегося шрама прямо над правой ключицей - шрам был незнакомым ему, свежим, память об ужасной летней кампании. Гефестион отрешенно оглаживал его большим пальцем и наблюдал, как тени, что отбрасывал огонь, тянутся все выше вверх и лижут языками дальнюю стену. Боги, он знал, было дурным знаком даже думать о таком, но ничего не мог с собой поделать: если бы удар пришелся чуть-чуть выше…       Он внезапно прочистил горло и отвел волосы назад со лба Александра.       «Надо подстричь их. Зима – плохое время для вшей», – голос прозвучал грубее, чем он хотел.       Александр мягко фыркнул. Пламя внезапно выстрелило и плюнуло из сырого дерева.       Гефестион опустил ладонь на спину Александра, пониже шеи, и поднес гребень в другой руке, чтобы распутать кудри на затылке.       Но Александр неожиданно обернулся. Схватил его руку и, не выпуская, поднес к своей груди: «Ну же, Гефестион. Ты пришел сюда не для того, чтобы в цирюльника играть».       Уже не в первый раз Гефестион чувствовал, что почти тонет в близости этого взгляда. Он улыбнулся, как будто оказался рассекреченным: «Нет».       «Со снабжением города тоже нет проблем, так что ты не об этом пришел поговорить со мной».       «Откуда ты знаешь? Разве ты можешь доверять всем тем отчетам, что получаешь?».       Александр усмехнулся: «Я могу доверять тебе, уж это я знаю. Но все-таки есть что-то, о чем ты пришел мне сказать. Я уверен».       Гефестион издал вздох молчаливого согласия и отодвинулся; пару раз прошелся перед огнем.       «Скажи мне. Гефестион». Гефестион вполне мог различить в голосе приказ, если он действительно звучал, и внутренне обругал способность Александра читать его, Гефестиона, как открытую книгу. С нажимом он провел рукой вниз по лицу.       «Хорошо. Но я хотел оставить это на потом, – вздохнул он. – Среди офицеров зреет несогласие».       Лицо Александра осталось бесстрастным.       «Ходят разговоры. Я слышал не много, конечно, но достаточно. Уверен, что македонцы не хотят делиться командованием».       Пауза.       «Не хотят делиться командованием с персами. Еще им не нравятся твои разговоры о персидской кавалерии, и особенно эта твоя идея о том, чтобы тренировать персидских юношей, как македонских солдат. Они считают, ты собираешься заменить их. Говорят, ты отсылаешь домой македонцев, отсылаешь офицеров в такие места, где от них мало пользы, как…».       Их взгляды встретились над столом.       «Как Клейтоса», – сказал Александр неестественно спокойно.       Гефестион знал, что никогда не сможет простить себе свое отсутствие в тот вечер. Птолемей уверял: ничего нельзя было сделать, но сама мысль по-прежнему грызла ночами, когда он один лежал в постели и, казалось, мог слышать душераздирающий смех где-то рядом. Он натянуто кивнул.       «Да. Они не слишком довольны, особенно старшие. Я уверен, кто-то мутит воду. Только не уверен, кто именно. Некоторые из молодежи, – преданные, поклоняющиеся герою идиоты, подумал Гефестион с резким уколом раздражения, – восприняли это плохо. И ситуацию усугубляет то, что мы застряли здесь, не имея других дел, кроме как спорить и накручивать себя, и снова спорить. В некоторые моменты я даже думал, что надо было бы завязать сражение».       Александр выругался сквозь зубы.       «Так только с некоторыми. И дело не в том, что они хотят устранить тебя. Клянусь, до этого не доходило, а если бы дошло, я бы принял меры. Они просто… недовольны. Таким «братанием с персами», как они это называют».       Гефестион подождал в неловком молчании. Он не упомянул кое-какие достигшие его ушей сплетни о том, что Александр, развращенный шелками и золотом Вавилона, стал восточным тираном во все более по-персидски выглядящих одеждах, который отрезает уши и носы тем, кто ему возражает.       Еще говорили о Филоте и Парменионе, что было хуже.       Но Александр, вероятно, и сам знал обо всем этом. Гефестион не говорил ему ничего нового. Он наблюдал, как Александр, застонав, сделал большой глоток из кубка.       «Так было и во время кампании тоже. В основном, они держали себя в руках, но можно было заметить, что некоторые слишком угрюмы, и это не имело прямой связи с ходом битвы. Я хотел вызвать их на разговор, но оно просто того не стоило. Не знаю, отчего так происходит. Я думал, они смирятся в конце концов. И как мне править в такой обстановке? Что мне делать?».       Кубок грохнулся о стол, вино расплескалось. Гефестион даже не дрогнул: лучше было дать буре грянуть.       «Неужели им надо быть такими упрямцами? Мы в середине кампании. Нужна кавалерия; мы не можем сражаться с врагом лишь тем, что у нас есть, это тактически невозможно. Но дело не только в войске. Я должен управлять этими людьми, я преемник Дария и должен править как его преемник. Каким еще образом они подчинятся мне? Я - Царь Азии. Они, – он с пренебрежением махнул рукой, – они должны видеть это. Мы на востоке, а не в Македонии».       «Но для них ты, прежде всего, царь Македонии».       «Что ты хочешь, чтобы я сделал?», – нахмурился Александр. Он бросился в кресло и начал угрюмо ковырять вышивку на мантии.       «Вопрос не в том».       «Я не могу себе этого позволить. Если они..., если враг увидит слабость хоть единожды…».       Если бы им довелось увидеть слабость, тут же еще один недовольный перс вступил бы в борьбу за высокую тиару и провозгласил бы себя истинным царем. Это означало бы еще один год сражений против отдаленных горных крепостей и врагов, которые становятся союзниками, а потом снова врагами, как только основная часть армии уходит. Возможно, на этот раз – сражений безуспешных.       Гефестион почувствовал себя растерянным, почти беспомощным. Что еще можно было сказать?       Подумав, он все же добавил: «Нам надо быть осторожными, это правда».       Александр по-прежнему тяжело сопел. Потом, резко взмахнув правой рукой, как будто желая кого-то ударить, он вдруг успокоился. Налил себе еще вина.       «Гефестион. Ты помнишь, как мы читали Поэта впервые?».       «Как я могу забыть», – подумал Гефестион. Яркие глаза Александра в холодном солнце Миезы, его палец, неровно скользящий по свитку, и его губы, проговаривающие слова, когда он читал свою судьбу.       «Тогда я ненавидел Агамемнона. Я думал, что он зануда и трус, прямая противоположность Ахиллесу. Он совсем не понимал Ахиллеса, за это я его и ненавидел. Теперь я понял, что иногда гораздо сложнее быть Агамемноном, чем Ахиллесом».       Несчастный взгляд царя будто говорил при этом: «А сейчас мне надо быть обоими».       «Тебе надо просто всегда оставаться Александром», – подумал Гефестион в отчаянном приливе любви, но не сказал ничего.       «Я поговорил с Артабазусом. Он считает, наилучший план – продолжать попытки показать им, что я настоящий персидский царь. Мы должны победить их до того, как приступим к чему-либо другому, или же мы отправимся в Индию со стаей волков позади».       Гефестион кивнул. Теперь Индия, да?       «Вопрос в том, как взяться за это дело. Я чувствую, что нам нужен широкий жест. Артабазус предлагает мне жениться на персиянке, – размышлял Александр. – Он упомянул об этом несколько раз после того инцидента с вождем скифов. И я вполне уверен, он ожидает, что я возьму первой женой Барсину…».       Гефестион слегка приподнял бровь.       «...Но так не годится. Это не сработает. Она мне нравится, но она слишком гречанка, и не послужит нашей цели. Если я должен жениться на персиянке, возможно, действительно лучше ей быть одной из дочерей Дария. Это имело бы больше смысла».       «Однако они еще слишком юны», – вставил Гефестион.       «Да. И кроме того, в этом нет необходимости. В данный момент брачный союз здесь, в Согдиане, будет гораздо более полезен. Если я возьму в жены кого-то из их семей, они смогут в большей степени воспринимать меня как законного господина и в меньшей – как иноземного захватчика».       Александр был явно доволен такой идеей.       «А почему бы и нет?», – подумал Гефестион. Это имело смысл. Отчасти.       Он наклонился вперед на своем стуле:       «А македонцы?».       «Никогда не знаешь наверняка. Может, это их утихомирит. Они всегда наседали на меня, чтобы я обзавелся наследником, – Александр натянул на лицо кислую мину. – Это заставит их осознать реалии ситуации. Если они продолжат гнуть свое, мы пустим под меч половину оставшихся городов Согдианы, а другую половину закуем в цепи, и до конца года опять получим на свою голову полномасштабное восстание. Мы и так уже непопулярны, со всеми этими массовыми расправами. Было оправданным действовать подобным образом, когда мы столкнулись с восстанием, но сейчас все закончено, и нам надо как следует постараться завоевать симпатии местной знати. Несомненно, некоторые из них уже обсуждают между собой, почему мои собственные люди не преклоняются передо мной. Боги! Если бы только кто-то разъяснил им, как македонцы упрямы! Я уверен, у Кира никогда не было таких проблем».       «Ты должен думать об обеих сторонах, Александр. Нет смысла обхаживать персов, рискуя потерять симпатии македонцев».       «Но ты сам сказал: нет риска, что они хотят избавиться от меня. Они просто киснут. Они должны поскорее усвоить, что я царь не только для них».       «Александр, ты же не глупец. Здесь мы в сложном положении. Армия недовольна, после всех горных переходов и этой оставленной богами пустыни. И это только полдела. Жизнь здесь – как в клетке: как только мы поворачиваемся спиной, сразу же выскакивает какой-то очередной местный правитель, который считает, что может воспользоваться нашим отсутствием, хотя он же улыбался нам в лицо, когда клялся быть союзником. Люди… они любят тебя, но ты знаешь так же, как и я, что среди царей Македонии большая часть умерла с кинжалом в спине, а не в собственной постели. Ты играешь в рискованную игру. И офицеры, о которых мы говорим, хоть и немногочисленны, но это не те люди, с которыми можно легко не считаться, и если ты охотно будешь провоцировать их…».       Александр фыркнул в ответ:       «А как много персидских царей умерло так же? Когда Дарий больше не мог удерживать трон и показывать всем, что он его действительно удерживает, они оставили его умирать одного в повозке посреди пустыни. Говорю тебе, Гефестион, он тогда совсем не выглядел, как персидский царь! Хочу ли и я закончить так же? Мне надо завоевать их верность! Или вся эта кампания будет впустую. Я пришел сюда не для того, чтобы сбежать назад в Грецию, поджав хвост, только потому, что несколько македонцев из высшего командного состава не способны пойти на компромисс и следовать приказам. Единственный способ завоевать симпатии этих людей – показать им, что они, вне всяких сомнений, могут доверять мне».       Гефестион вздохнул:       «Ты прав, ты прав... Но клянусь темными глубинами самого Аида, это невозможный выбор».       «Кажется, я правильно выбирал до этого. Давай доверимся надежде».       Они некоторое время помолчали. Отчетливо были слышны приглушенные звуки - пажи сменяли друг друга на страже за дверью, бревно осело в огонь и выпустило сноп искр.       Внезапно Гефестион поднял взгляд:       «Ты же не думаешь носить штаны…».       «Что? Конечно, нет! – лицо Александра выглядело почти комичным в своем удивлении. - Но я должен пойти на некоторые уступки. Как я могу править в качестве царя Азии, одетый в хитон и каусию? Я должен выглядеть для них, как царь - в тех формах, которые они примут. Я попросил Аратабазуса подобрать уместный костюм; он знает греков и персов достаточно хорошо, чтобы придерживаться срединного курса. Кроме того, я уже надевал диадему и царский пурпур, и против этого почти не возражали».       «Хмм. Они могут не простить тебе тиары».       «Будь они прокляты! Будь проклято их невежество!», – царь мог выглядеть капризным мальчишкой в таком настроении.       «На твоем месте я бы не говорил этого Кратеросу».       «Проклятье на тебя и Кратероса!»       «Ты же знаешь, он не одобрит».       «Я поговорю с ним. Он поймет смысл. Он не дурак».       Гефестион фыркнул так громко, как только посмел.       «Гефестион», – резко, но без настоящего гнева.       «Ладно. Но ты и правда думаешь просить, чтобы они преклонялись перед тобой? Македонцы? Им это не понравится, могу сразу сказать. И что подумают греки?».       «Ах, греки! – Александр презрительно скривил губу. – Это не более, чем церемониал. Дворцовый ритуал».       Гефестиону захотелось улыбнуться. И это говорил человек, который бросил копье в землю Трои и сжег в золу большой колонный зал Персеполиса за одну ночь. Конечно, это было церемониалом и зрелищем, но Александр никогда ничего не делал без веской причины. Он что-то хотел сказать каждым таким действием, всегда.       Александр смотрел на него. Воздух в комнате был задымлен, но мысль прошла между ними так же отчетливо, как если бы ее произнесли вслух. Казалось, его глаза говорили, почти молили:       «А почему нет? Почему я не должен просить об этом? Разве я недостаточно сделал? Разве это не доказано?».       Если бы он пожелал, Гефестион с радостью ответил бы ему «да», сотню раз снова и снова. И опять он отчаянно захотел узнать, что же было сказано в священной тьме и ладанной вони храма в Сивах, хотя в глубине души чувствовал, что знание будет не более, чем подтверждением того, в чем он уже был глубоко уверен.       Александр вздохнул, и момент истаял.       «Но ты прав. Я не могу просить их об этом. Во всяком случае, не сейчас. Но все-таки я должен что-то сделать. Надо вводить ее частями, как костюм».       «Проскинеза частями?», – голос Гефестиона прозвучал, в лучшем случае, скептически.       «Да. Я думаю, если будет поклон – то есть, короткий поклон – и поцелуй, а потом они подойдут ко мне и получат поцелуй в ответ… Поцелуй, который признавал бы их равными, как в Македонии. По меньшей мере, они не станут так сильно сопротивляться поцелую за поцелуй. Это будет иметь смысл для персов и согдийцев. И я предупрежу их всех наперед. Это действительно могла бы быть только церемония. Небольшая – возможно, маленькая вечеринка для высшего командования и еще некоторых. Просто чтоб они привыкли».       Гефестион обдумал услышанное. Он знал, что спорить было бесполезно, и что это обсуждение уже зашло так далеко, как только было возможно – во всяком случае, на сегодня.       «Если ты должен сделать хоть что-то, тогда, вероятно, это будет наилучшим вариантом. Я поговорю с Анаксархосом. Он может организовать что-нибудь такое, – он осушил свой кубок и некоторое время бездумно смотрел на поверхность стола, пока пламя продолжало выплевывать искры. – Но я буду первым?».       «Конечно. Когда было по-другому?».       «Тогда, думаю, мне лучше начать практиковаться, – он ухмыльнулся, потом встал. – Надо идти. Наверняка, все уже час как носятся по городу, пытаясь достать меня из-под земли, чтобы обсудить снабжение и постой. Хочешь, чтобы кто-то зашел к тебе?».       Александр не ответил: он странно смотрел на Гефестиона, в глазах сияли отблески огня и чего-то еще.       «В чем дело?».       «Попрактикуйся разок сейчас. Для меня».       Гефестион был очень близок к тому, чтобы рассмеяться, но вовремя спохватился.       Александр не шутил. Те, кто знал его не так хорошо, часто говорили – заметьте, подальше от ушей царя, – что из него бы вышел первоклассный актер. Но это было не так. Гефестион знал, что Александр не мог играть роль, которую считал фальшивой. Он верил в роль, как верил в Трою, и в узел в Гордиуме, и в храм в Сивах... Чем бы оно ни было, это было не только ради зрелища.       И он был озабочен. Он был напуган. Даже самые близкие, даже Гефестион видели эту его сторону совсем нечасто, но вот она сейчас. Этот мятеж потряс его больше, чем осознавал Гефестион. Воины могли плеваться и ворчать в своих домах, что они бы лучше оказались где угодно, только не в этих безлюдных степях, где за каждым поворотом их поджидал враг, и все союзники оказывались предателями, и спрашивать: зачем же, во имя всех богов, они пересекли горы и пустыню, и сражались, и умирали за это? Но Александр был их царем. Он знал все это, и, пока его офицеры и генералы пререкались с ним, обращая свой гнев друг на друга, на персидских пришельцев и, наконец, на него, он задавал себе тот же вопрос. И кто знает, что он ответил себе. Они были очень далеко от великолепия Вавилона и Суз...       Сердце Гефестиона забилось быстрее. Все это дело не сводилось только собственно к проскинезе, к политической целесообразности. Александр просил доказать даже не то, что они доверяли ему. Он просил показать, что они все еще верили в него. И первым он просил об этом Гефестиона. Когда было по-другому?       Гефестион сглотнул и кивнул. Александр предлагал ему саму свою душу – поступай с ней, как хочешь, – и он не мог оттолкнуть его.       Гефестион видел, как персы делают проскинезу, много раз, и один памятный раз принимал ее как знак учтивости от царской семьи. В спине у него закололо – все-таки поклонение было предназначено для богов, не для живых людей. Но Александр нуждался в нем. И он шагнул вперед, к Александру, выдохнул поцелуй; опустился на одно колено, потом на другое, стараясь двигаться как можно грациознее. Из этого положения он склонялся вперед все ниже, пока его голова не коснулась пола, и так остался.       Наступило молчание.       Он медленно поднялся, встал и пошел вперед.       Глаза Александра продолжали сиять. И он явно был потрясен.       «Гефестион, тебе не надо было…».       «Так я получу мой поцелуй?».       На мгновение он подумал, что Александр улыбнется. Вместо этого тот запустил пальцы в волосы Гефестиона и притянул к себе, захватывая его губы в свои в крепком поцелуе. Они оставались неподвижными, не было слышно ни звука, кроме их дыхания. Потом Александр прошептал «Спасибо» – так тихо, что Гефестион не был полностью уверен, не показалось ли ему, – и опять рывком припал к его рту в поцелуе, на этот раз по-настоящему глубоком.       Гефестион яростно поцеловал его в ответ, желая, чтоб Александр знал, что он пошел бы за ним на край света, если надо; желая, чтоб он знал, каким же идиотом был бы, если б даже помыслил другое; желая, чтоб он знал, что Гефестион ощущал это таким правильным, как ничто и никогда в своей жизни.       Александр глубоко вздохнул и спрятал лицо, уткнувшись в шею Гефестиона. Тот в ответ грубовато погладил царя по волосам. Он не не представлял, что еще может сделать; горло почти сдавили слезы.       «Александр. Я бы сделал все. Все…».       Гефестион толкнул Александра назад, к кровати, и вниз, резко усадив на край. Потом, к большому удивлению Александра, он опять опустился на колени. Александр взволнованно выставил руки, останавливая его.       «Гефестион, это не…», – в смятении пробормотал он, пытаясь вывернуться.       Но Гефестион был настойчив:       «Позволь мне. Пожалуйста», - его голос почти сломался.       С темными горячими глазами, он отбросил хитон. Подвел ладони снизу под бедра Александра, крепко держа его, рассеянно поглаживая большими пальцами. Когда он придвинулся ближе и задышал над самой кожей, руки Александра непроизвольно поднялись вверх с обеих сторон, со стоном сквозь закушенные губы и дрожью, что волной прошла по всему телу. Гефестион почувствовал, как руки легли ему на плечи, сильно сжали. Он слушал дыхание Александра, которое уже начало становиться частым и неровным, и улыбнулся, когда эти руки, в конце концов, скользнули ему в волосы, вцепились в них, а потом расслабились.       Гефестион медленно облизал бедра Александра на сочленении; он не хотел сразу давать Александру то, что изначально намеревался, хотя это и должно было стать демонстрацией преданности.       «Ох, Гефестион. Нет, ты не можешь…», – Александр застонал и попытался оттолкнуть снова, но Гефестион сильнее вжал его вниз, в кровать, и взял в рот как можно глубже. Александр дернулся вверх с резким вскриком, как будто подстреленный, потом с рыданием согнулся. Гефестион одобрительно замычал и заработал ртом и языком над Александром со всем старанием. Он не делал этого раньше, не по-настоящему, не после тех времен, когда они были мальчишками. Над ним Александр шипел и рычал, и издавал странные придушенные звуки, когда содрогался и извивался на мехах постели.       Гефестион оторвался и облизал губы. В голове было пусто и легко. Он взобрался на постель. Александр под ним пылал и тяжело дышал, глядя на него сияющими светлыми глазами так, будто смотрел на какого-то бога. Казалось, мир замер.       Потом Александр крепко обвился вокруг него, его бедра дрожали.       «Да, Гефестион. Сделай это».       Гефестион застонал и начал толкаться. Было так узко, так горячо, тело Александра - еще маслянистое и скользкое после ванны... Он нежно укусил Александра за плечо, чтобы не дать себе закричать.       Александр ногтями вцепился в тяжелую вышивку покрывала и сейчас яростно вбивался в кровать одновременно с Гефестионом. Тот просунул руку между ними, и Александр кончил в его кулак, со стиснутыми зубами и откинутой назад головой.       Гефестион приподнялся над бедрами Александра и смог сделать всего несколько рывков, а потом тоже кончил с гортанным вскриком. Всхрапнув, он рухнул вперед.       После того, что показалось вечностью, он двинулся, чтобы принести вино со стола, но Александр схватил его за руку.       «Останься».       «Это приказ?».       Александр улыбнулся и подкатился ближе:       «Может им быть, если ты хочешь».       Они поцеловались; Александр слегка вздрогнул от вкуса губ. Потом Гефестион отвел волосы с его лба, и Александр удовлетворенно вздохнул. Взяв его правую руку, Гефестион легко провел пальцами по царскому кольцу. Слова не шли с языка, но и этого было достаточно.       Только когда Александр уже крепко заснул, выглядя при этом много более умиротворенным, чем когда-либо за все последнее долгое время, Гефестион осмелился уйти. При выходе он приказал пажам не шуметь: царь спит.