50 килограммов счастья

Я бодро поднимаюсь по лестнице на пятый этаж, время от времени останавливаясь, чтобы затащить на ступеньки необъятный чемодан на колёсиках. Мама кричит мне что-то вслед, но я лишь ускоряюсь, оставляя родню позади. Щёки горят от напряжения, воздуха в лёгких не хватает так сильно, что они горят огнём, а пот ручьём стекает по лицу, но я сжимаю зубы и заставляю себя не останавливаться, делая глотки из бутылки, как советовали в одном из глянцевых журналов, которые пачками таскает домой моя сестра. Только оказавшись на нужном этаже, я приваливаюсь к стене, позволяя себе немного отдохнуть. Ну вот, начало положено, теперь я каждый день буду ходить по лестнице и быстро похудею. Эта мысль успокаивает меня ровно настолько, чтобы не обращать внимания на сердце, которое колотится где-то в горле и мешает дышать. - Ну, ты куда ускакала, как коза наша Глашка? – причитает мама, которая обнаруживает меня сидящей на полу в коридоре в обнимку с бутылкой. Я хмурюсь. – Вспотела вон вся, небось выбилась из сил. Хорошо, что я котлетки с собой прихватила, сейчас поешь, восстановишься. - Мама, не нужны мне ваши котлетки! – раздражаюсь, вскакивая на ноги. Очень зря, потому что в глазах резко темнеет, и я вновь приваливаюсь к стене. – Ой… - Ой, да что ты с ней возишься, Танька, - отмахивается дед, проходя мимо меня. Я и не предполагала, что проводить меня во взрослую жизнь захочет вся родня. Следом за ним, кряхтя и хватаясь за стену, плетётся мой младший брат, а потом и прабабушка. – Чай взрослая уже, решила себя угробить – пущай. Тебе, вон, ещё Ваньку на ноги поднять надо! Он у нас богатырь! Я с сомнением смотрю на брата, который к двенадцати годам по форме напоминает шар для боулинга. Родня у меня, мягко говоря, не худенькая. Однажды папа застрял в дверном проёме и не придумал ничего лучше, чем вырезать арку пошире, благо руки с того места растут. В детстве я думала, что это совершенно нормально, что если предлагают добавку, то отказываться некрасиво, что есть надо, пока не станет трудно дышать… А потом я увидела его… первый цветной телевизор. Мне было лет пять или чуть больше, и я узнала, что можно быть худой и при этом красивой, что когда от бега темнеет в глазах – это не норма, и что есть в идеале нужно не больше пяти раз в день, а не сколько влезет. Правда, родне мои размышления показались детским бредом и меня продолжали кормить на убой, приговаривая, что хотят добра. С возрастом я научилась говорить «нет», но это не изменит того факта, что при росте чуть больше 160 сантиметров я вешу слегка за 70 кг… или даже не слегка. А ещё того, что еда такая вкусная и отказаться от неё так непросто… Продолжая на ходу спорить с дедом, мама подталкивает меня в сторону моей комнаты. Я заранее краснею перед соседкой, которой придётся стать невольной свидетельницей семейного скандала, и крепко зажмуриваюсь, когда прабабушка поворачивает ключ в замочной скважине. Мне этого права не доверили, поскольку не доросла ещё. Я облегчённо выдыхаю, когда в комнате оказывается пусто. - А уютненько здесь, - широко улыбается брат, заваливаясь на свободную кровать. Я всерьёз опасаюсь, что он её сломает. – Ма, можно я тоже в общагу перееду? - Типун тебе на язык, смерти моей хочешь?! – злится мама, выгружая продукты в холодильник, в котором стремительно заканчивается место. Надеюсь, моя соседка любит свинину. Папа специально по случаю кабанчика заколол, хотя, мне кажется, им просто нужен был повод. – Одна дурёха уже морит себя диетами, вдруг ты тоже таким станешь? Ничё-ничё, Маня, поголодаешь месяцок и прибежишь! Ишь чё удумала, в общежитии жить. От нашего дома до твоего университета всего тридцать километров, отец отвозил бы тебя каждый день перед работой. Чего дедов «Москвич» зря в гараже простаивает? - Я всего лишь хочу немного самостоятельности, - бормочу я, разглядывая свои пальцы. Единственный, кто поддержал меня, была сестра. Но она просто обрадовалась, что теперь сможет жить в комнате одна. – Разве вы не хотите, чтобы я стала взрослее, ответственнее? Мама смотрит на меня с явным подозрением, но молча протягивает нож и приказывает резать колбасу. Вздохнув, я принимаюсь за работу, больше всего на свете мечтая о душе и сухой одежде. - На кой она тебе сдалась, та самостоятельность? - хмурится прабабушка, ловко кромсая хлеб. Я решаю промолчать. – Вот замуж выйдешь, муж будет за тебя всё решать. Твоё дело – детей воспитывать, за домом следить, а об остальном пусть другие заботятся. Не бабское это дело! Я киваю, пропуская половину слов мимо ушей. А что, если я не хочу всю жизнь варить борщ и стирать пелёнки? Может, я мир повидать хочу, выучиться, карьеру построить... Но моей семье, конечно, это знать не обязательно, они до сих пор проклинают нашу соседку, которая переехала жить в Нью-Йорк и сочеталась узами брака с девушкой. «Ишь, прогрессивная! Тьфу!». Не хочу, чтобы бабушку раньше времени разбил инфаркт. Лучше всё потихоньку, сперва похудею, потом диплом получу, а потом намекну, что хочу в городе остаться. Мама только с виду строгая, но на самом деле старается меня поддерживать. Хоть и в своей манере. - Ешь давай, совсем отощала, - причитает она, подсовывая мне очередную котлету. Я смиренно жую, ненавязчиво отодвигая толстый ломоть хлеба. – Ну куда столько жирного просто так? Ещё понос пробьёт. Брат хихикает, намазывая себе толстенный бутерброд. Дед тихонько распивает привезённую тайком чекушку, бабушка продолжает распинаться о вреде феминизма, а мама всё нарезает бутерброды. Последний автобус отходит только через три часа, поэтому я ещё успею наслушаться и наесться на месяц вперёд. Но завтра точно на диету. Неожиданно дверь открывается, и в комнату, пританцовывая под музыку, заходит незнакомая девушка с веснушками на лице и собранными в хвост светлыми волосами. Она негромко ойкает, а я невольно вздыхаю от зависти. Незнакомка словно бы сошла со страниц рубрики «Стандарты красоты» в Галкином журнале. Высокая, стройная с чуть пухлыми губами и светлыми голубыми глазами. Короче, именно такая, какой я хотела бы стать. - Я в свою комнату попала? – осведомляется она, бросая взгляд на номер двери. Девушка вынимает наушник из уха и несколько секунд молча таращится на нас. – Ну, я жду объяснений… У нас в комнате, что, деревенская свадьба? Мама пихает меня ей навстречу, пробормотав что-то вроде «иди, познакомься». Мне становится до ужаса неловко, и я невольно опускаю взгляд и краснею пуще прежнего. - Я Маша… Семёнова, - шепчу, чувствуя, что вот-вот сгорю со стыда. Но взгляд девушки по-прежнему обращён на мою семью. – А это родня моя… - И что, они теперь с нами жить будут? – бурчит соседка, проталкиваясь мимо меня к шкафу. Она стягивает джинсовую куртку, оставаясь в коротком белом топе, и продолжает: - Я вообще-то переодеться хочу. Уважаемые, время посещений подходит к концу! Дед открывает рот, чтобы нагрубить в ответ, но мама останавливает его взмахом руки, буркнув «эти городские». Вздохнув, она выгоняет из-за стола брата и начинает собираться. Прабабка вновь затягивает про феминизм. - Правда, Маняш, засиделись, - произносит мама, подхватывая сумку. Я чувствую себя всё более неловко. – Раз у вас тут в городе такие порядки, не будем мешать. Ты только знай, дорогая, мы тебя всегда примем. Ой, доченька… На её глазах выступают слёзы, и она заключает меня в крепкие объятия. Краем глаза я замечаю, как соседка закатывает глаза, и вновь смущаюсь, неловко отстраняясь от мамы. Пообещав звонить им и даже писать телеграммы, я провожаю их в коридор, и прислоняюсь к двери, облегчённо выдыхая. - Ты прости, если что, семья у меня люди простые… Переживают, - бормочу я, оглядывая накрытый стол. Не представляю, как впихнуть это в холодильник. - Да и ты прости, если резко, - фыркает девушка, стягивая топ. Она достаёт из шкафа чистую футболку и быстро переодевается. – Но с роднёй по-другому никак, если сама не обрубишь, вцепятся и не отпустят. Плавали, знаем… Я Света, кстати! – улыбается она, протягивая мне руку. Я осторожно её пожимаю. – Ты только не обижайся, но от тебя воняет. Душ в конце коридора…