Не по понятиям

Знаете ли вы, насколько непривычно не слышать ни слова от человека, который ранее никогда не затыкался, всё время бубнил по теме, без темы, продолжая говорить, говорить и говорить? И выбешивало это до такой степени, что хотелось вырвать ему язык и выбить все зубы, чтобы этот человек рта в своей жизни больше не посмел раскрыть. Прошло уже, наверное, больше недели — Чуя не считал дни и не знал, какое сегодня число и сколько прошло с тех самых пор, когда Дазай заткнулся. Замолчал он, конечно, только для него единственного, настолько, что даже с соседями забинтованный не разговаривал в его присутствии. Может, строил из себя обиженного на весь свет, а может, это принципы у него такие глупые; чёрт знает этого Дазая. Самое безумное, что это бесит Чую. То есть, он бы очень хотел, чтобы ему было всё равно, забить уже на этого придурка, но он не знает, как. Он Чуе никто, так просто — брат по несчастью, и то «брат» в огромных кавычках, поэтому природу такого настроения в себе он, как не пытался, не понимает и понять не может. В камере Дазай теперь находился намного реже, пользовался любыми возможностями, когда можно было куда-нибудь выбраться, долго задерживался в столовой и практически до последней минуты свободного времени сидел в общей комнате. Чуя же, в свою очередь, наоборот, покидал камеру, когда это было необходимо. К распорядку дня в тюрьме даже за такой короткий промежуток времени привыкнуть было несложно, хотя для Чуи это не было чем-то сверхъестественным. Он всегда был пунктуальным — без этого качества в Мафии не выжить, поэтому ты либо рождаешься с ним, либо долго и упорно воспитываешь в себе, если хочешь работать на эту организацию. А режим сна как-то сам подстроился под местный и даже казался вполне удобным. Обычно он спал тогда, когда хотел, и совершенно неважно, какое сейчас время суток. Но делал он это, конечно, только когда имел возможность выбрать время, когда ему поспать, а так, если на работе требовалось бодрствовать хоть четверо суток, он будет. А требовалось такое довольно часто. Хотел бы Чуя перестать искать плюсы в своём заточении, да вот только они сами лезут ему прямо в глаза, и игнорировать их становится всё сложнее и сложнее. Иногда он думает, что такие, можно приукрасить и сказать, мол, прямо райские условия в этой тюрьме для того, чтоб у заключённых не было желания сбежать отсюда и дальше бушевать за пределами этих стен. С одной стороны, это вполне себе логично, в прямом смысле изолировать всех отморозков от внешнего мира, не давая им даже допустить мысль о побеге, а с другой — какая-то глупая и странная идея. Где же наказание? Не всех же здесь посадили на пожизненное. Хотя, из разговоров своих соседней, которые уже успели сродниться с некоторыми сторожилами, Накахара узнал, что мало кто здесь подаёт на условно досрочное. Видимо, этим людям и правда лучше оставаться за решёткой с какой-никакой, но крышей над головой, трёхразовым питанием и не самыми плохими условиями проживания, чем столкнуться с жестоким миром и кучей сложностей из-за срока в повседневной жизни. Точнее, этой самой жизни считай и нет вовсе: сложно найти работу, сложно вернуть назад доверие близких (если оно было потеряно), сложно заводить новые знакомства. Хорошо ещё, если ты будешь просто шататься по приютам для бездомных, а не сдохнешь где-нибудь в канаве. Далеко не всем удаётся действительно встать на ноги и начать жизнь с чистого листа — многие просто становятся рецидивистами, и тогда дороги назад уже нет. Чуе грустно думать о том, что его будущее может быть таким, если он полностью отсидит свой срок. Он старается не позволять себе такие мысли с самого начала пребывания в заключении. Как бы прелестно здесь не было, факт того, что это тюрьма, остаётся фактом. Вдобавок же, на нём, между прочим, висит ложное обвинение по не самой безобидной статье. Сейчас больше всего хочется увидеть Анго, желательно, конечно, с хорошими новостями. Просто услышать, что не всё потерянно, что он всё же нашёл те невидимые ниточки, за которые можно уцепиться. Чуе неважно, сколько времени займет весь этот процесс, главное — результат. Ему не жалко ничего, если после он сможет начать нормальную жизнь, найти нормальную работу и избавиться от мерзкого клейма педофила и убийцы. Сейчас он опозорен, втоптан в грязь и разбит как никогда, хуже, кажется, даже не придумаешь. Да, чёрт возьми, у него теперь даже паспорта нет. Очень сложно оставаться в таких ситуациях оптимистом и всё же продолжать надеяться на хороший исход всех навалившихся событий. Сложно, но Чуя пытается. Каким бы похуистом и чёрствым сухарём со стороны он не выглядел, внутри каждый день у него происходит борьба с самим собой за то, чтобы всё же не опускать руки. За прошедшие время толком ничего не произошло: обычная тюремная рутина. Пособачился кто-то во время обеда вчера, но это ни к чему не привело, даже к драке. И в центре внимания Чуя все эти дни не был, даже странно как-то, как будто затишье перед бурей. Хотя, скорее всего, он просто накручивает себя, но так это или нет, от паранойи надо было избавляться, ведь так и с ума сойти недолго. Вечером настроение сделалось ни к чёрту. Идти в общую не хотелось, но и в камере сидеть уже просто осточертело. Чуя знал, что, помимо прочих развлечений, в тюрьме имелась ещё и баня. Звучит, мягко говоря, страшно, но можно воспользоваться правом того, что он тут ещё и месяца не провёл, и попросить охранника чисто в ознакомительных целях провести ему туда экскурсию, опять же, чтобы потом не доставал. Всяко лучше, чем который вечер тухнуть на койке, а так хоть можно косточки размять и проветриться. Он высунул руку за решётку и жестом подозвал охранника к себе. Служащий тюрьмы не сразу это заметил, и пришлось пару раз щёлкнуть пальцами, чтобы он отреагировал уже на звук. Полный недовольства вздох, пара щелчков в замочной скважине, и Чуя уже, по крайней мере, не заперт один в четырёх стенах. Он быстро изложил мужчине факт того, что ему просто ну пиздец как хочется посмотреть на местную баньку, а может ей даже и воспользоваться. Охраннику всё равно, на сколько сильно он туда хочет и зачем ему туда понадобилось. Его работа — отвести куда надо и привести назад, и, если понадобится, треснуть пару раз, чтобы выёбывался меньше. Чуя, вообще, давно заметил, что конвой тут прямо-таки совсем амёбный. То есть, попадаются, конечно, которые и орать с ничего начнут, а могут и также ни с чего дубинкой огреть, но таких можно по пальцам одной руки пересчитать. Так что с таким персоналом удивительно, что тут нет побегов каждую неделю (их тут, к слову, вообще не бывает). Чуя слышал как-то краем уха, что последняя попытка побега из этой тюрьмы была то-ли восемь, то-ли девять лет назад, но было это и при другом управляющем, и правительство в стране было другое. Странное дело, в общем, видимо, и века тут просидеть не хватит, чтобы понять, что не так с этим заведением. Проходя мимо общей комнаты, Чуя как-то даже чисто машинально посмотрел в проход, выискивая глазами кого-то. На самом деле, он не ожидал увидеть там кого-то конкретного, и глаз, правда, чисто случайно зацепился за Дазая, который… тоже смотрел на него? Уф, даже жутко — он как будто ждал, что Чуя тут пройдёт, и готовился к этому зрительному контакту. Очень сложно было рассмотреть какую-то конкретную эмоцию на его лице, но было что-то во взгляде его страшное, пугающее, отчего моментально стало не по себе. Так смотрят, разве что, на заклятых врагов, но разве могла послужить этому их пустяковая ссора? Да — Чуя и подумать не мог, что Дазай такой вспыльчивый и злопамятный, да — Накахара готов прям сейчас забыть это всё; по крайней мере, после ссоры он не хотел наживать себе врага. Чуя воспринимал этот конфликт как-то иначе, скорее, переживал, но от лютой ненависти он точно далеко. Сама же баня находилась не в глубине тюрьмы, как почему-то думал Чуя, а достаточно недалеко от основного помещения. Накахара даже вспомнил, что уже проходил мимо неё, когда возвращался из кабинета начальника тюрьмы, но как-то не приметил её сначала, посчитав за служебное помещение или какой-нибудь склад. Никаких обозначающих табличек или других знаков, указывающих на то, что именно находится за этой дверью. У всех других помещений тут такие таблички имелись, скорее всего, для того, чтобы помочь только что прибывшим заключённым и работникам тюрьмы привыкнуть и лучше ориентироваться. Перед Чуей открылась абсолютно пустая комната для переодевания. Его втолкнули в комнату и захлопнули дверь. Он не собирается мыться здесь: так, чисто оценить обстановку да выйти минут через пять назад к охраннику. Следующая дверь после входной вела непосредственно в саму баню. На двери было написано «в одежде не заходить», но Чуя, мягко говоря, плевать хотел в принципе на всё, что было написано где угодно в этом месте, поэтому он демонстративно плюнул на эту табличку и нырнул за дверь. Просторно, даже слишком много места. Чуя думал, что размер всех «парилок» так или иначе должен соответствовать определённому стандарту, но, видимо, тюремные бани были исключением. Жарко тоже не было — заключённые должны были сами топить себе баню, а Чуя был здесь совершенно один, следовательно, делать это было некому. Невольно вспоминаются моменты безбедной жизни, когда в любом заведении тебя обслуживали и готовы были в прямом смысле пятки лизать, если захочешь. Осмотрев каждый угол и не приметив чего-то необычного, Накахара собрался на выход, но у порога в раздевалку его остановил звук открывающейся двери. В комнату зашли, по звуку, человек пять. Особо они не общались, но по хриплым вздохам и кратким фразам парень узнал говорящих. Что Фёдор и его компашка забыли в бане в такое время? Они же только что были в общем зале. Прислушавшись получше, он уловил очень знакомый голос. «И Дазай с ними?» — понял парень и немного напрягся. Слишком подозрительная и невыгодная обстановка. Размышляя, что в баню они навряд ли пойдут, он отпрянул от двери и начал осматриваться, думая, где бы затаиться. Томный голос застал врасплох, пуская по телу обездвиживающий холод. — Накахара Чуя, выходи~ — сказал он, рассекая воздух, обнажая парня перед всеми. Они знали, что он тут? Откуда? Что им нужно? Вопросы проносились в голове с молниеносной скоростью. Чуя даже подумал играть до конца, притворившись, что его здесь и правда нет, но так не пойдёт. К страху нужно выходить лицом к лицу. Боже, эти люди и правда такие жуткие. Ловишь их острый взгляд на себе, как тебя сковывает по рукам и ногам, и ком в горле встаёт. Парень не мог подумать, что может так реагировать на кого-либо. Эти чувства он испытывал как только поступил в мафию. Перед Мори. «Так, спокойно. Если что, дашь отпор», — успокаивая себя, он отворил прозрачную дверь и шагнул за порог. Его встретила вся компания блатных и Дазай, который стоял позади Фёдора, облокотившись на стену и скрестив руки на груди. Он бросил небрежный взгляд на Чую и перевёл его куда-то на пол. На лице шатена не выражалось ничего, кроме безразличия. Да, глубоко он обиделся… Авторитеты стояли, как изваяние, уставившись на Накахару. Казалось, иди вперёд на выход, не обращая на них внимание, но всё не так просто. И Чуя это понимает. — Что вы здесь делаете? — он решил начать первый. — А ты? — переспросил Фёдор, отмерев. Хитрая улыбка начала плавно растягиваться на его лице, и одновременно с этим он сделал аккуратный шаг навстречу. — Если тебе так интересно, я зашел чисто ознакомиться. — А ты в курсе, — откашлялся Хиротсу, пальцем указывая на табличку, — что в одежде сюда нельзя? Или тебе закон не писан, ха? — А, осматриваются тут голыми, да? — Зря язвишь, молодой, — старик, стоявший по левую руку от главаря, отдалился от Достоевского и начал важно выхаживать по непонятной траектории, настойчиво приближаясь к Чуе. — Не приближайся. — А то что? Повторишь инцидент в столовой? Думаю, ты опять потерпишь поражение. — Пошёл ты. Хиротсу замер и ухмыльнулся. Он оказался на достаточном расстоянии и, пользуясь положением и отвлеченным соперником, резко ударил Чую по подбородку. Неожиданная боль пулей отдалась в череп. Охуеть. Накахара, почему ты расслабился? Пора включаться. Он позволил себе секунду оклематься и нанёс ответный удар, в попытках скрутить старика. Но тот не так прост — увернулся. Кто-то с силой схватил Чую сзади, полностью обездвиживая руки. Вот же шакалы. Парень пытался освободиться, но у него не получалось. Сердце судорожно забилось. Что сейчас будет? Они одни, и охранники не помогут. Да что охранники — он сам помочь себе не может. Перед лицом показалась фигура Фёдора. Он немного присел, чтобы быть на одном уровне с лицом Чуи. Темноволосый не сводил с него свой пронзительный взгляд, будто пытался загипнотизировать. Вдруг он протянул руку, обхватив своими длинными холодными пальцами подбородок Накахары. Что он творит? Густая чёлка спала на глаза, мешая нормально рассмотреть лицо Достоевского. Чуя надеялся увидеть на нём хоть какие-то эмоции, чтобы понять, что ему ждать. — Чуя, Чуя, бедный мальчик. Надо было вести себя хорошо. Сейчас бы ты так не мучился… — он прикоснулся своей щекой к его, прошептав последние слова на ухо. Его тело ледяное, и Накахаре началось казаться, что он сам начал замерзать. — Ну, за свои поступки надо отвечать, — он резко встал, заговорив в полный голос. — Нат, будь добр, начинай. Оказывается, его держал Натаниэль Готорн. Он ударил Чуе под коленями, отчего те подкосились, и парень упал. Словно податливую куклу, Готорн развернул его на сто восемьдесят градусов. Он держал парня за волосы и, поднимая на колени, перехватил его руки. Чуе страшно, он ничего не понимает. Жуткая догадка начала просачиваться в голову, заставляя панику нарастать всё быстрее. Он ёрзал, пытался вырваться. — Пустите блять! Что я сделал?! Ах вы грязные суки! — Нет, дорогой. Грязной сукой сейчас будешь ты. После этой фразы Хиротсу ударил его в солнечное сплетение. Парень скрючился и начал задыхаться, а в это время старик уже спустил штаны: Сморщенный, обросший член свисал перед его лицом. Боже, что происходит?.. Сквозь поступающие слёзы, парень мало что видел. Мысли спутались, сердце стучало, как бешеное. Нет, нет, нет. Этого не должно было произойти. Накахара начинает мотать головой и судорожно дышать, но его резко остановил тупой несильный удар и неприятный запах около носа. Его ударили членом по щеке. Унизительно. Содержимое желудка тут же попросилось наружу. Надо было держаться и попробовать встать, вырваться и дать дёру, но возможным это не казалось. Неужели догадки становятся явью? От осознания этого, тело окаменело — невозможно было двинуть ни одной мышцей. Страх словно растёкся по всему телу цементом, затекая в каждую венку, застывая, ограничивая все движения и полностью обезоруживая. Этот страх смешивался с отвращением, в первую очередь, к самому себе. «Почему я такой слабый? Почему, когда мне так это необходимо, я не могу дать отпор? Куда делась вся моя смелость и отвага?» — вопрошал Чуя у самого себя. Стоит в унизительной позе и ни пошевелиться не может, ни слова сказать. Всё, на что хватило сил, — кинуть взгляд полный безнадёжности и отчаяния на Дазая, который стоял около входа со скрещенными на груди руками. Он смотрел куда-то в сторону и, хоть и выглядел отрешённо, но все движения указывали на то, что он ещё и нервничает. Весь этот его взгляд был наполнен тихой, внутренней мольбой. Если бы он только посмотрел на него… Он знал? Его заставили принимать в этом участие, или это он по доброй воле? На эти вопросы ответы знать и не хотелось вовсе, ибо от любого варианта Чуе не станет лучше. Единственный спасательный круг посередине огромного океана тащит его на самое дно, откуда всплыть назад уже не получится. Медлить, судя по всему, никто не собирался. Чуя не знал, кто подхватил его под живот и посадил на колени. Глаза были застелены белой пеленой, и все ощущения доходили с опозданием, как на старой видеозаписи. — Ну что, Накахара Чуя, помнишь, каково насиловать маленьких девочек? — пауза в несколько секунд показалась для Чуи целой вечностью. — Ну же, скажи хоть что-нибудь. Или ты всё же забыл, что такое насилие? Ну, в таком случае, считаем нашим долгом напомнить тебе об этом. Холодный голос застрял в ушах колокольным звоном, оглушил и добил окончательно. За этими словами следовали ещё какие-то оскорбления, ругательства, но они доносились до слуха тихим бурчанием издалека, словно из-под толщи воды. Всю голову заполнило одно предложение: оно крутилось на повторе, постепенно сводя с ума. «Откуда? Откуда только они могли это узнать? Я точно уверен в том, что никому об этом не говорил и сказать не мог; ни один блядский зэк не может знать об этом. Неужели в порыве своей тупой необоснованной ненависти ко мне он пошёл так далеко, даже выше голов заключённых?» Вернулся назад из паники Накахара только тогда, когда почувствовал, что кто-то резкими движениями собирается порвать сзади штаны его тюремной робы, и он, всё ещё прибывая в оцепенении, скорее, чисто машинально или же, благодаря рефлексам, лягнул ногой того, кто стоял позади него. По позвоночнику тут же ударили чем-то тяжёлым, что заставило рыжего прогнуться в пояснице и больно упасть грудью на пол. Опять посыпались какие-то ругательства в его адрес, но они не были оскорбительными для него, совсем нет. Куда более унизительным было то, что с ним собираются сейчас делать. На какие-то пару секунд от него все отошли, никто больше не бил и не держал его. Хотелось встать, но сил на это просто не было. «Может, это конец? Пожалуйста, пусть меня все оставят…» — извини, Чуя, судьба тебя любит слишком сильно. На ещё пульсирующую от боли спину каким-то пугающе-мягким движением надавила тяжёлая рука, как будто успокаивая, но напряжение и паника накатили ещё раз с большей силой. Ноги раздвинули невесомым движением, чужие руки на внутренней стороне бедра и вовсе не чувствовалось. На секунду Чуя ощутил какое-то спокойствие и умиротворение, сродни, наверное, тому, что испытывают суицидники перед решающим порезом или последнем в своей жизни шагом с крыши. Потом боль. Жгучая боль, как будто все органы внутри готовы были разорваться на части, не оставив от самого Чуи ничего. По ноге что-то начало быстрой струйкой стекать. Кровь. Его порвали. Раздался всхлип, и слёзы хлынули из глаз то ли из-за тотального унижения, то ли из-за невыносимой боли, разрывающей тело. Чуя пытался вырваться, вертелся, но это давалось ему через силу. Каждое движение отзывалось жжением в три раза сильнее. А насильнику было всё равно. Фёдор даже ждать не собирался, пока парень привыкнет. Войдя, он сразу взял быстрый темп и, преодолевая сопротивление узкого прохода, входил на всю длину, не жалея жертву. Он чувствовал превосходство. Право опускать предоставилось именно ему — оно и понятно, но он всё равно воспользуется им по полной. В тюрьме такая процедура носит чисто характер наказания, никаких чувств, кроме удовлетворения собственного эго никто не испытывает. Но, как ни крути, оргазм никуда не уходит, поэтому не грех для пущего морального уничтожения кончить напоследок прямо в беднягу. Фёдор, кстати, не видел в Чуе глупого и слабого мальчика. Он сразу понял, что имеет дело с дрессированной цепной собачкой какой-нибудь бандитской группировки. Как уверенно он держался, его боевые навыки, как стоял до последнего — всё это даже привлекало Достоевского. Про себя он отмечал, что может уважать новичка, но, даже несмотря на это, характер не мог не предписать ему незавидную судьбу. Фёдор знал, что сделает это. Он сделал. Сейчас, наполняя комнату грязными шлепками паха о чужие ягодицы и жалкими всхлипами, он лишь исполнил то, что и так случилось бы рано или поздно. Темноволосый, немного подустав, чуть сбавил темп, и резким выдохом попытался поправить спавшую на глаза прядку. Не получилось, и он заправил её рукой за ухо, осмотрев лица остальных. Дазай все также стоял, пытаясь сделать вид, что не участвует в этом процессе; Лавкрафт был рядом с ним, посматривая на дверь; Готорн наблюдал за изнасилованием с абсолютно спокойным лицом, будто это само собой разумеющееся явление; а Хиротсу, видимо, питая большую неприязнь к рыжеволосому, хотел внести свою лепту в эту процедуру. По его газам, как минимум, это было прекрасно заметно. Фёдору всё равно, что и кто будет делать с Чуей — своё он уже выполнил. Поэтому, без слов указав, что путь свободен, продолжил трахать парня, пошло шлепнув его по и без того красной ягодице, отчего Накахара что-то жалобно промычал и вздрогнул. Парень хотел найти в себе силы повернуть голову и посмотреть на насильника, но увидел приближающегося Хиротсу со спущенными штанами. Старик без промедления резко схватил его за челюсть, сжав посильнее, и, нагло усмехнувшись, как самый последний ублюдок, смачно плюнул прямо в лицо. Это стало для Накахары последней каплей. Как суицидник сделал последний шаг — точка невозврата. Чуя закончился. Чуя сломан. Остатки его измученной личности разбились на мельчайшие осколки и разлетелись по ветру. Ему абсолютно всё равно, что с ним делают и будут делать. Вот бы его убили в конце. А если не убьют, то он сделает это сам без раздумий, только на ноги встанет. Увидев, что он победил, старик демонстративно открыл уже податливый рот и впихнул туда свой член на всю длину, игнорируя рвотные позывы чужого тела. Хиротсу схватил парня за волосы и буквально трахал его в рот, насаживая всё быстрее и быстрее, глубже и глубже. Он делал это с такой агрессией, что, казалось, ему хотелось пробить бедняге голову. Но, видимо, избыток чувств и возраст сыграли своё, и буквально через пару минут он вытащил член и на выдохе кончил. Сперма была везде: на волосах, лице, одежде. У Чуи то ли от нервов, то ли от боли, которая хоть и немного притупилась, но всё равно была, неожиданно потемнело в глазах, голова пошла кругом, и он рухнул на пол без чувств, оставляя Фёдору более удобную позу. Но Достоевский, и так насилующий довольно долго, дойдя до пика, тоже закончил, изливаясь прямо в парня. Он вышел, вытирая остатки рваными штанами Накахары, оделся, ещё раз посмотрел на отключенное тело — запачканное, красное, с вытекающей из заднего прохода белой жидкостью. Ни один мускул на его лице не дрогнул, и он спокойно покинул баню, как будто ничего не произошло, ведя за собой всю свою авторитетную банду.

***

Опущенный. Самый низ тюремной иерархии. Постоянные издевательства, насмешки, косые взгляды. Не жди больше какого-либо отношения к себе выше унижений. С тобой больше никто не заговорит, переведут в отдельную камеру к таким же отбросам, каким ныне и ты являешься. До тебя все боятся дотронуться, даже случайно задеть плечом, словно у тебя смертельная болезнь, передающаяся тактильным путём. Так и есть — своеобразная чума, летающая в каждой тюрьме мира, и спасения от неё нет никакого. Никогда не знаешь, что будет завтра в тюрьме. Надо следить за своими действиями и словами, быть предельно аккуратными в общении, особенно с блатными. Ни у кого нет гарантии, что завтра он не будет опущен. Опущенные, обиженные, отсаженные. У этого есть множество названий, и нет ни одной возможности подняться выше этого определения. Заключённые с низким социальным статусом — как их называют в официальных документах — часто подбадривают обычных заключённых, мол, попасть в тюрьму это ещё не самое печальное, гораздо хуже оказаться «дырявым» здесь. В тюрьме нет места недосказанности: надо изъясняться прямо и простыми словами, чтобы даже самый последний дурак понял, о чем идёт речь. Это является неким золотым правилом, и тот, кто не выучил его на зубок, с большей вероятностью имеет шанс стать опущенным. Бывали случаи, когда выразился как-то не так, затем повздорил с теми, кому ты это сказал, а они между делом припомнили тебе то самое слово. Хоть убейся — объясняй, что в этом на самом деле нет ничего такого, запомнят, приплюсуют к следующему косяку и уже после этого путь в «гарем» тебе заказан. В тюремном мире вообще очень много табу, особенно это касается темы секса. Приветствуется или, вернее сказать, разрешён только классический секс. Это конечно же не значит, что на свободе никто не занимался и не должен заниматься всякими непотребствами, просто трепаться об этом лучше не стоит — никто просто не поймёт. Однако у опущенных есть и свои гарантии — за секс с ними нужно платить: уборкой или какими другими услугами. Платить должны все, и кидать ни в коем случае не разрешается. Никто этого и не делает, так как, если не заплатишь, считается, что ты делаешь это, как ни странно, по любви. А какой зэк будет делать это по любви? Правильно, такой же «петух», как и они. Поэтому этим никто и не грешит, под страхом стать тоже опущенным. Очнулся Чуя от лёгкого пинка в бок и сразу съёжился, зажмурил глаза, ожидая нового удара, но его никто больше не тронул. С трудом разлепив распухшие от слёз глаза, он увидел перед собой охранника, на вид лет пятидесяти. Его Чуя раньше не видел, а может, просто не замечал. В его взгляде невозможно было прочитать какую-то конкретную эмоцию, но и безразличием это нельзя было назвать. В руках он держал ворох какого-то тряпья, по цвету напоминавшая тюремную робу, но всё же немного от него отличаясь. Эта одежда полетела на землю с рук охранника и мягко упала рядом с головой Чуи. — Переоденься, — глубокий вздох полный какого-то еле уловимого сочувствуя слетел с губ охранника, казалось, совсем непроизвольно, — после того, что случилось. А я надеюсь, ты помнишь, что. Мне очень не хочется тебе пересказывать. Хотя, наверное, ты думаешь: «Скорее бы все забыть», — да? — он горько усмехнулся и присел на лавочке чуть поодаль Чуи. — Теперь ты должен носить другую одежду, и мы переведём тебя в другую камеру, к таким же, как ты. Ничего такого, не подумай, это в целях твоей же безопасности. Чуя слушал его в пол-уха, всё ещё валяясь на полу без сил. Всё тело ныло, и больно было даже от мысли, что придётся встать на ноги. Страшное осознание быстро захлестнуло, нахлынуло и ударило в мозг: «Неужели это всё правда? Неужели со мной случилось самое страшное, что вообще может произойти в тюрьме?» Внутри что-то треснуло — он достиг пика неудачи. Вдобавок, блатные теперь знали об его ужасной статье, и он был уверен, что позже это будет знать абсолютно вся тюрьма, в каждом углу будут только об этом и трещать. Дазай знает. Он тоже обо всём теперь знает. И что же теперь будет? Взгляд полный презрения от того, кто ещё совсем недавно источал какую-никакую, но надежду? Чуя опозорен. В глазах уже бывших сокамерников он теперь только грязный насильник, к которому нужно испытывать только презрение. Все те невидимые ниточки, за которые он кое-как держался в этом месте, были просто напросто перерезаны одним движением руки. Сейчас всё плохо, просто ужасно, и дальше будет не лучше — дальше начнётся самый настоящий ад. — Вы можете убить меня? — не поднимая глаз, сказал он тихо, почти шёпотом. Его тон был спокоен, как у отчаянного безумца, но в нём пестрели краски отвращения и сожаления к самому себе. Мольба о смерти, ведь сейчас он даже голову поднять не в силах. — Убейте меня, прошу. Скажите, что меня таким и нашли, я не хочу туда возвращаться. Я не могу. — Ну, такими полномочиями я не обладаю, извини. Я не могу лишить кого-то жизни, даже если он сам об этом просит, — он шумно выдохнул, опёрся руками в колени, выдержал паузу и сказал: — Вставай, давай я тебе помогу. Давай-давай, не распускай сопли. Я видел, как ты в столовой держался, так продолжай. Мужчина не стал дожидаться, пока на его поданную руку помощи ответят, и сам подхватил его, перекидывая руку парня через себя. Тот что-то болезненно простонал и буркнул, что-то типа «я не могу» и «мне больно», но упираться не начал. Чуя поднялся на ноги, немного пошатнувшись, но быстро приняв обратное положение. Он одарил старика таким пронзающим взглядом, что у охранника аж сердце сжалось. Словно раненая собака, которая, несмотря на страдания и муку, говорит, мол, хозяин, я пойду до конца, хорошо, я справлюсь. Именно так Накахара посмотрел на мужчину. Отвернулся, взял одежду, принесённую им, прежде осмотрев её. Если прошлый его костюм был чисто серым, выцветшим, однотонным комплектом из хлопковых рубашки и штанов, то сейчас он немного отличался: цвет стал темнее, отчего казался насыщеннее, а рукава рубашки вообще были бежевыми, что сильно контрастировало в образе. Выбирать Чуе не приходиться — не идти же с порванными на заднице штанами. Он видел эту форму и раньше, но думал, что это просто одна из еë разновидностей. А на деле, они, оказывается, лишь отличали тебя от обычных заключённых, ярко показывая свой унизительный статус, и, словно жёлтый билет, открывали для других целый ряд ранее заблокированных действий. Унижения, издевательства, рукоприкладство — всё это и многое другое теперь было им позволительно. Конечно, такую, грубо говоря, сортировку ввели не для этого. Зная тюремные устои, Фицджеральд, скорее всего, хотел не допустить случайного залёта в ряды опущенных тех, кто, допустим, перепутал их с обычными зэками и пожал им руку, заговорил. О зверствах, которые терпят такие, как Накахара, все тактично умалчивают и сводят на нет — оно и понятно. Чуя никому не нужен. Теперь уже точно. Он переоделся и неожиданно увидел в зеркале своё отражение, отчего буря из смеси эмоций вихрем разбушевалась по его телу, ударяя по мозгам. Полное, глубокое отвращение к себе, злость, истерика — всё скопилось в один огромный неконтролируемый поток. Он, не думая, ударил кулаками о зеркало, и то пошло трещиной по диагонали, после чего отвалилось пару осколков, один из которых всё же немного ранил руку парня. Чуя, не ожидав от себя такого порыва, опешил, отшатнулся от стены и с ужасом посмотрел на охранника. — П-простите. — Сделаю вид, что этого не видел. Пошли, отведу тебя в камеру. Они проходили мимо решётчатых комнат, за которыми уже сидели их законные обитатели, и видел их взгляд. Полный насмешки, брезгливости и злорадства. Тогда в драке он произвёл фурор, возвысив себя, а сейчас упал на самое дно лицом в грязь. Тюремным крысам только и остаётся, что упиваться чужими страданиями, ехидно хихикая у себя в нагретом уголке. Чуя приближался всё ближе и ближе к тем самым камерам — своей родной и той, где сидели все его насильники. Он замедлял шаг, стараясь на как можно подольше оттянуть этот момент, ведь они точно будут смотреть. Почему-то смешанные чувства переливались в нём в отношении Дазая. Накахара абсолютно точно не хочет видеть его из-за того, что тот сделал, и ему стыдно за то, что тот видел. Но в то же время он надеется увидеть хоть каплю эмоций в его глазах. Они же были приятелями, так? Он опустил взгляд в пол, постарался не вслушиваться в окружающие звуки и, появившись перед первой камерой блатных, он ускорил шаг. Услышав всё-таки пошлый, издевательский присвист в его адрес, парень обернулся, стараясь сделать свое лицо максимально безразличным и по возможности сильным, но внутри у него все немыслимо горело от ненависти к себе, и он буквально чувствовал, как маленькие кусочки, словно фарфорового, сердца отлетают, остро впиваясь в органы; как слёзный позыв разбитой, опущенной личности сдавливает горло своим немым криком. Он потерялся, забыв, как дошёл до новой камеры, и, приняв подбадривающие слова охранника, мол, это теперь твой новый дом, быстро прошёл и, игнорируя соседей, упал на кровать. Эта роба, эта дурацкая камера с другими бедолагами, с которыми он не хочет контактировать никоим образом, не хочет слушать их зашуганный ропот вместо нормального голоса и те их печальные истории, которые они будут пытаться ему втюхать позже — всё было позорным клеймом на самом видном месте, чтобы все могли вдоволь нахохотаться над его паршивой судьбой. Хочется где-нибудь спрятаться, исчезнуть без следа, чтобы о нём больше и не вспоминал никто: стереть из голов всех, кто знал, кто такой Чуя Накахара, что он делал, чем занимался и где бывал. Он был бы рад и сам забыть, кто он такой, ведь лучше уж жить и вовсе без памяти, чем раз за разом выхватывать флэшбеки о его чёрной полосе. Чуя не уверен, что будет жив завтра. Он не знает, когда в голову ударит мысль накинуть петлю на шею, не знает, сколько проживет с этими мыслями. В один прекрасный момент он уверен, что просто будет колотиться головой об стенку, стук за стуком, пока не начнёт постепенно терять сознание и не окунётся в блаженную тьму и тишину. Он исчезнет насовсем, и, скорее всего, никому и дела не будет. Подумаешь, зэк умер, ещё и насильником был, да миру без такого ни жарко, ни холодно. Чуе вдруг опять подумалось, что его даже наказали ни за что, но самое прискорбное, что он один единственный знает всю правду. Кричи о ней, надрывайся сколько влезет — ты один человек против целого мира, где каждый считает своим долгом ткнуть в тебя пальцем по какому-то определению, которое даже не ты придумал! Видимо, со всей несправедливостью нужно было просто смириться, потому что всё самое плохое уже случилось, а значит, дальше можно расслабиться, сидеть спокойно и выедать самому себе последние крупицы рассудка. Чуя не знает, что будет дальше. Пройдёт ли это чувство, пройдёт ли тревога, сможет ли он стать тем, кем был ранее? Как он будет смотреть в глаза хоть кому-нибудь? Везде мерещится осуждение; он абсолютно уверен, что каждый на этой блядской планете его ненавидит, его — самого паршивого, самого противного и слабого. До чего же хочется ущипнуть себя и проснуться дома, в своей постели и насладиться тем, что страшный сон, который никак не хотел заканчиваться, наконец прекратился. Почему всегда всё должно катиться вниз по наклонной? Голова разрывалась от мыслей, особенно сейчас. Мыслей обо всём и одновременно ни о чём. Эти мысли бесполезны — для чего они? Чтобы просто пожалеть себя? Жалей, не жалей, а лучше от этого не станет, и твоя же голова будет затягивать тебя всё глубже и глубже в пучину безысходности, заполненную невыносимым отчаянием. Сейчас Чуя ощутил себя по-настоящему одиноким, брошенным всеми, никому не нужным. Ему не хочется быть одному. Кто бы что не говорил, мол, наверное, ты хочешь побыть наедине с собой — нет, Чуя не хочет. Сейчас он мечтает, чтобы у него был хоть кто-то близкий, кто-то родной, тот, кто готов его выслушать, принять любым, разделить все переживания и прижать к сердцу, сказав: «Всё нормально». Именно об этих простых словах он мечтает. Не о них, сухих, пропитанных безразличием сказанных кем-то левым, а об искренних и тёплых, чтобы ими можно было накрыться с головой, как тёплым одеялом и спрятаться ото всех проблем. Всё, что Накахара желал в данный момент, — это окунуться в беспробудный сон и, возможно, больше не проснуться. Ворочаться на койке было невыносимо, ведь каждый переворот с одного бока на другой отзывался болью в пояснице, которая злорадно напоминала о том, что недавно над ним так жестоко надругались. Сон не шёл, и захотелось ударить себя по голове так сильно, дабы хоть каким-то образом отключиться. Бросив все эти несчастные попытки, рыжий просто решил притвориться спящим и отвернулся к стене, чтобы новые соседи не докучали своими сожалениями, а там, гляди, может, и правда уснёт. Тем временем Дазай уже второй час сидел в камере на своей койке и, не обращая внимание ни на что, просто пялился в одну точку, будто в исступлении. Он не находил себе места, но дабы туда-сюда не метаться, привлекая чужой интерес, он решил побыть с собой наедине, отдавшись мыслям и совести, которая уже долго обгладывает его косточки. В голове то и дело возникали произошедшие события, каждый раз заставляя Осаму слегка вздрагивать и окутывать тело леденящим душу холодом. Они способны на такое? Он способен на такое? Дазай никак не хотел принимать, что был свидетелем и, отчасти, виновником изнасилования Чуи. Ему мерзко от себя. Опять. «Какой же я узколобый баран! — мысленно ругал он себя, уткнувшись лицом в ладони. — Ты же уже давно отошёл от той перепалки, почему тогда не вмешался?! Они обсуждали это давно, и ты знал! Гордость, сраная гордость не дала тебе его хотя бы предупредить. Мудак, какой же ты мудак! — он зарылся своими тонкими пальцами в каштановые волосы, чуть оттягивая их, и судорожно выдохнул. — Я… я сломал ему жизнь». Совесть наконец сожрала полностью, не оставив от него и волосинки. Надо же! Проснулась, спустя столько-то лет! Дазай чувствовал себя истинным виновником — он был готов хоть на коленях выпрашивать у Чуи прощение, но понимал, что тот ни на километр его к себе не подпустит. И правильно. Он монстр, такой же, как Фёдор и вся его банда. Ему место с ними. Дазай обещает себе больше никогда не дотрагиваться до Чуи — он не хочет приносить больше бед. Дазай обещает себе стараться не допускать издевательств Достоевского над Чуей — он не выдержит. Осаму упал на подушку, развернулся и уставился на серую стену, продолжая копаться в мыслях и рассуждениях. Наблюдавшие за всей этой, как казалось Дазаю, не привлекающей внимания картиной безумного человека Джон и Тачихара переглянулись между собой в непонятках. — Что это с ним? — Бля, Джон, не знаю, но спрашивать пока не стоит. Они видели охранников, которые забрали вещи Накахары, и хотели спросить ещё тогда о том, что случилось, но их проигнорировали и Осаму, и дежурные. Мичизу, более опытный и смышлёный, чем его друг, уже начал складывать картину воедино, и ему стало немного не по себе. «Если это правда… бедный парень. А Дазай так убивается, потому что?.. О, блять, не дай Бог», — думал он, осматривая забинтованного. Навязываться с вопросами парень не хотел, в отличие от любопытного Джона, и всячески пытался сдерживать того. Но Стейнбек, ослушавшись, всё же встал перед койкой Осаму и, чуть склонившись, спросил: — Дазай, ты в порядке? Выглядишь неважно. — Угу, — пробубнил тот, всё еще отвернувшись к стене. Блондин проигнорировал ложь парня и задал другой вопрос: — Что с Чуей? Почему перенесли его вещи? Недолгая пауза повисла в камере. — Он переехал, Виноград, — уже более грубо и настойчиво обратился Дазай, — прошу, оставь меня. — Да, Джон, присядь обратно, — раздражённо попросил Тачихара. — Видишь, человек не в настроении. — Ладно-ладно, мне просто было интересно. Стейнбек упал на свою кровать, взял книжку с тумбочки и начал читать. Немного погодя, в коридоре уже отключили свет, а это означало, что скоро отбой. Звуки жизнедеятельности заключённых из других камер потихоньку стихали, и тюрьма погружалась в сон. Чуя лежал на кровати всё в том же положении. Он так и не смог уснуть. Обрывочными, но яркими кадрами в памяти стояли сегодняшние события. Накахара уже не мог плакать — нечем. Он чувствовал себя заложником собственного тела, когда эмоции переполняют: хочется бить, крушить, кричать от всего сердца, надрывая горло, лишь бы всего этого не чувствовать, а ты даже пошевелиться не можешь. Он только молится, чтоб смерть пришла за ним сегодня ночью. Пусть он и атеист, но ему больше не к кому обратиться. Благо, соседи, которых он даже рассмотреть не успел, за всё время так и не подошли к нему. Неудивительно, ведь они — забитые и испуганные дворняги, которые даже своим иногда боятся лишнее слово сказать. Условия их жизни (иначе — каждодневной пытки) приучили. Чуя не знает, почему, но он испытывает к ним отвращение. Такое же, как и к себе. Они слабые — он тоже. Они разбиты и не нужны никому — он тоже. Накахара лежал, представляя самодовольные рожи своих насильников, и даже не предполагал, что один из них, так же, как и он, сейчас не спит и ненавидит себя. Осаму тоже было невыносимо плохо.