Не по понятиям

Никто не понимал, что происходит, а действовать надо было быстро. Сердце Осаму словно остановилось при виде Лавкрафта, такого невозмутимого, мертвецки спокойного. Мозг молниеносно обрабатывал информацию, но парню казалось, что время вокруг замерло. Сколько он уже наблюдает? Что он тут вообще делает? Ведь Фёдор сказал, что мужчина остался в камере. Дазаю чертовски страшно, ему кажется, что его начало лихорадить. В горле встал непроходимый ком, и ему не удавалось даже вздохнуть. Он не мог ничего сделать — тело словно одеревенело, и единственным, что получилось у него с огромным усилием, был разворот головы обратно в сторону Чуи. Тот держался лучше. Осаму просто таращился в его лицо, и Накахара через один лишь взгляд чувствовал весь его ужас. Случилось непоправимое. Случилось что-то наравне с самоубийством. Хуже было бы, если только вместо Говарда тут стоял бы сам Достоевский. Для Чуи время тоже потеряло счёт, он лишь старался не поддаваться панике и судорожно думал, как исправить, казалось, безвыходную ситуацию. Он не мог выдержать тяжёлый, мучительный, полный мольбы о помощи, немой крик своего друга, поэтому отвёл голову, уставившись в неизвестную точку где-то на полу. Обзор на проход загораживала фигура Осаму, но он чувствовал, слышал неподвижного Лавкрафта. Ему казалось, что мужчина смотрит на него своими пустыми глазками прямо сквозь тело забинтованного. Мелкая дрожь пробежалась по телу, но она, наоборот, привела в чувства. «Он всё понял? Если этот ебаный шпион тут недолго, то есть шанс все разрулить. Надо… надо лишь достучаться до Осаму!» — думал Чуя. У него созрел лишь один план действий, но для этого нужно было выудить друга из транса. Благо, Дазай практически полностью закрывал его своим ростом и подобранной не по размеру робой. Накахара поднял взгляд на друга, стараясь сделать его как можно более тёплым и успокаивающим. Чуя не боялся за себя. Единственное, что сейчас было в его приоритете, — благополучие своего бывшего забинтованного соседа, чья судьба сейчас висела на тоненьком волоске. Только ради него он запихает свой страх, беспокойство куда подальше и даст выйти наружу прежней уверенности, которая сегодня уже загоралась в нём. Пусть даже сейчас она вызвана искусственно, и, на деле, он лишь молится за хороший исход. Одними губами, еле различимо рыжий прошептал: — Ударь меня, прошу. Осаму словно больше не управлял своим телом, а лишь наблюдал со стороны. Когда Чуя отвернулся, чувство полной беспомощности одолело его, и, наверное, какая-то неизвестная сила удерживала слёзы, готовые вот-вот сорваться из глаз. Но стоило только другу вновь поднять взгляд, как на душе и правда стало легче. Чужие голубые глаза будто пледом укрывали от стоящей позади живой проблемы, но сил снова взять себя под контроль не хватало. Дазай старался разбить свой купол — он хотел добиться хотя бы одной маленькой трещинки, но вдруг барьер с грохотом рассыпался на мелкие осколки, стоило ему услышать эту фразу. Осаму мигом понял, что Чуя задумал, но просто даже замахнуться на него было непозволительно. «Выбора нет! Время идёт, давай же!» — мысли стремительно проносились, отдаваясь лишь эхом в помутнённом разуме. Медлить больше нельзя. Пусть этот спектакль и будет до жути наигранным, но так появится хоть какая-то надежда на лучший исход. Осаму рыкнул и, занеся колено, ударил Чую по животу. Парень закашлялся и согнулся пополам, но боли не почувствовал. В самый последний момент, прежде чем коснуться чужого тела, Дазай увёл ногу в сторону, нарочно промахивась. — Прекрати! — Накахара старался сделать свой голос жалобнее, добавлял кашель, делая вид, что воздуха не хватает. — Что я тебе сделал?! — Рот закрой! — парень не ожидал, что может так агрессивно говорить что-либо в сторону Чуи. Он увидел, что друг уже сгруппировался, подставив раскрытые ладони чуть подальше от лица. Говард не мог видеть всей картины, поэтому Осаму не стесняясь ударил в них кулаком, чуть замедляя его в конце, чтобы не было слишком больно. Накахара простонал что-то невнятное и упал на пол. «Я прям артист погорелого театра, блять! — ругался он про себя. — Дазай, блин, мог бы и по-настоящему бить, потерпел бы уж ради благого дела. Так всё, Чуя, ты без сознания! Лежи, не шевелись». Осаму смотрел на лежащего с закрытыми глазами друга и тяжело дышал. Он не понимал, что теперь делать. Просто развернуться и забрать Говарда с собой? А что говорить? Его волновало, не было ли парню больно, и как его вообще здесь оставить. Успокаивая себя, что, вообще-то, время тикает, он посмотрел на Лавкрафта. Ничего в его лице не поменялось — всё такое же пустое и без единой эмоции. Что ж, если играть, то до конца. — Пф, грязный пидор! — сказал Осаму своим наигранно вальяжным тоном и зачем-то отряхнул руки. — Говард, ты как тут очутился? Был же в камере. Прости, ты застал вечернее избиение жалкого опущенного, — он подошел к мужчине, разворачивая его за плечо. — Что ж, пожелаем ему удачи. Пойдём к Фёдору.

***

Шла уже вторая неделя, как они временно прекратили свои встречи. Вслух никто из них это предложение не озвучивал, но они люди не глупые — оба понимают и осознают все риски. Паника, которая сначала съедала Осаму, сошла на нет довольно быстро. Насчёт своей возможности потери положения в тюрьме он, к слову, мало переживал и волновался разве что за Чую. Мало ли, что происходит у него в голове и чего он боится. Может, он теперь целыми днями только и делает, что трясётся, как бы Дазай вслед за ним не полетел на самое дно. С той самой последней встречи Осаму, признаться, рассматривал этот вопрос со всех сторон и не один раз задумывался о том, а что бы было, если бы его тоже опустили. Одна больная извилина в его мозгу всё кричала, что это безумно интересно и забавно, — познать сначала жизнь со «сливками тюремного общества», а потом посмотреть и обратную сторону этого мира, ощутить, так сказать, всё на собственной шкуре. Осаму было не то, чтобы страшно от таких своих мыслей — ему просто иногда становилось противно от такого себя и стыдно перед воображаемым Накахарой в своей голове. Всё, конечно, имеет место быть, но Дазай с большей уверенностью ручался за то, что Достоевский не позволит ему упасть ниже ранга обычного «мужика». Обидно, очень обидно, что Фёдор его так недооценивает: парню вовсе не нужна мамочка, которая будет что-то запрещать или что-то позволять. Он сам определится, кем ему быть в этом месте, и, только на зло русскому, сделал бы всё наперекор. Но остатки здравого смысла у Осаму ещё сохранились, и он не какая-нибудь там истеричка, чтобы так поступать, поэтому пусть пока всё идёт своим чередом. Если взглянуть на отношения между всеми блатными со стороны, то любой скажет, что не изменилось ровным счётом ничего. Всё такая же властная верхушка, один надменнее другого — в общем, всё по-старому. Но Дазай находился внутри этого элитного закрытого клуба и ещё, вроде бы, не ослеп. Он прекрасно всё видел: и как сменилась обстановка в их компании, и как поменялся сам Фёдор. Сложно заметить невооружённым глазом, но он и правда теперь другой по отношению к Осаму. Парень всегда мог распознать искусного актёра, мог различить искренность и хорошую игру, видел маски на людях, которые они напяливали себе на лица каждый день, стараясь замазать свое настоящее, но вот Фёдор… Всё было чересчур просто, словно он вообще никак не старается скрыть, что он о чём-то догадывается. Осаму то и дело ловит на себе хитрый прищур красных глаз, которые просто источают подозрение и недоверие, и всего этого так много. Даже начинает казаться, то он перебарщивает с этим специально, лишь бы вывести, лишь бы заставить нервничать. Осаму думает, что всё это похоже на какую-то игру, которую с ним ведёт русский, а правила этой игры знает только он один. И медленно, но это начинает заводить. Появляется одурманивающее чувство адреналина в крови, желание риска. Какой следующий ход сделает соперник? Дальше поддаться или стоять с упором на своём? Осаму боится заиграться и потерять всё то, что негласно поставлено на кон. Он никогда не знает, когда может дать слабину, тем более, с таким-то соперником. Он ведь не сверхчеловек и не гений. Осаму так же, как и любой другой, старается учиться на своих ошибках, делать правильный выбор, и нередко даже для него это бывает по-настоящему сложно. Зачастую он только лишь прикидывается уверенным, как и все люди, просто надевая на себя нужную маску, но делая это профессиональнее остальных. Дазай знает сам про себя, что он обычный. Такой же парень, коих каждый день встречаешь на улице. Знает, что Фёдор ничуть не лучше. Их можно даже назвать похожими и на друг друга, и на всех одновременно. Когда-то Ода говорил ему, что все люди изначально, — просто одинаковые оболочки с абсолютно идентичным набором чувств, эмоций. Ведь внутренние органы у всех одинаковые, так почему кто-то ставит себя выше? Это нельзя забывать ни в коем случае. Игра с Фёдором в кошки-мышки сначала выматывала. Первая неделя казалась Дазаю невыносимой. Он буквально был ходячим оголённым нервом и чуть ли не волосы себе рвал — навязчивые мысли о том, что, дав себе такую вольность, как грёбаный поцелуй, он подверг Чую опасности, безумолку стучали по голове не хуже стаи надоедливых дятлов. Ещё тяжелее было находиться в обществе, постоянно контактируя с Лавкрафтом, который вёл себя так, будто ничего не видел; и отвечать на давление Фёдора, намеревающегося испепелить его одним лишь взглядом. Только в своей камере Дазай мог вылить все свои вёдра накопившихся эмоций на бедных соседей, которые хоть и не знали всех событий, но мирно терпели чувствительного сокамерника. Для Мичизу быстро стало привычным перед сном заваривать чай сразу на три кружки, садиться на койку Осаму и слушать чужие тихие истерики. Однажды забинтованный сосед вскочил с кровати и умчался в уборную, отчего Тачихара немного растерялся. Сперва он подумал, что ему просто приспичило, но интуиция упорно настаивала на вмешательство. Открыв дверь, которая, к счастью, не имела защёлки, он увидел Дазая, стоящего над раковиной с бритвой, и размотанными бинтами на левой руке. Он потом вспоминал, что никогда в жизни так кого-либо не ругал. Даже самому Осаму тогда стало стыдно за свой поступок, и он извинялся за него ещё дня три. Парню казалось, что он единственный, кто остался прежним в этой камере, ведь Джон тоже изменился. «Они там сговорились что ли? Все в один день пришли, как пришибленные, а о причинах молчат! Придурки!» — сокрушался Тачихара про себя уже на постоянной основе. Стейнбек с того же вечера, что и Осаму, стал каким-то встревоженным и неразговорчивым. Избегал взглядов, не вставлял как обычно свои пять копеек в любой диалог и не начинал его, а также мог и вовсе терять суть разговора. Мичизу был уверен, что уж его-то разговорить и попытаться выяснить причину будет легче лёгкого, но и тут он ошибся. Блондин ни в какую не признавался, отнекиваясь, мол, всё нормально, и ничего не произошло. Дазай немного успокоился, когда вышел Натаниэль. В тот день блатные сидели за завтраком, который уже подходил к своей середине, как вдруг в столовую завели Готорна. Лицо его особо не поменялось, только порозовело слегка, и в глазах появилась осознанность и ясность, а не слепая зависимость. Значительно похудевший, он, чуть дрожа, взял свою порцию и присел рядом с Говардом, боясь поднимать на Фёдора взгляд. Русский был уверен, что его отпустят завтра, и пребывал в смешанных чувствах. Но, как ни крути, он скучал, поэтому, протянувшись через Лавкрафта, парень похлопал Готорна по плечу и радушно улыбнулся ему. — Я так рад, что тебя выпустили! Нам не хватало твоего общества. — Д… да? — Нат сперва говорил неуверенно. — Мне тоже без вас было хреново. — Думаю, о всех своих приключениях ты расскажешь после завтрака, а сейчас, — Фёдор убрал руку, — ешь! Дазай ликовал внутри себя, ведь появление этого наркомана означало то, что русский переключится с него и сбавит свои подозрения. Так и было. Достоевский словно напрочь забыл о существовании Осаму, постоянно контактируя с Натаниэлем и активно возвращая того в привычную жизнь авторитета тюрьмы. Однако тёплая реабилитация после такой долгой одиночки. Он даже как-то счастливее стал, что тоже не могло не радовать. Только сейчас у Дазая появилось время на Чую. До этого он лишь наблюдал издалека, изредка ловя чужие голубые глаза, которые спустя ровно секунду сразу же отводились. Он не решался сделать первый шаг, будто выжидая чего-то особенного. На деле именно начало нового общения с Накахарой осталось тем, что пугало его после Достоевского. Он не хотел подвергать опасности Чую да и не знал, с чего начать, ведь они закончили на такой, мягко говоря, пикантной ноте, что слова вообще не подбирались. Кто они: любовники, друзья? Да от одного только этого вопроса воспоминания вечера вместе с щеками вспыхивают в памяти, как спичка. Ему становится жарко, а сердце волнуется и ускоряет темп. Что побудило его на этот поцелуй? Дазай сам не знает, но губы Накахары, да и сам он, были такие манящие, что выдержки просто не хватило. Он ненароком ловил себя на том, что хотел этого ещё давно. Желание коснуться Чуи так скрывалось на самых далёких полках сознания, будоражило и пугало одновременно. Реальность, конечно, превзошла все мечты и ожидания. Получив ответ на поцелуй, Дазаю просто голову снесло от возбуждения, и, как иронично, Говард остудил его своим нежданным вмешательством. Всё изменилось одним днём, когда все заключённые сидели в камерах из-за генеральной уборки общей комнаты. Осаму валялся на кровати, листая свой «Таинственный остров», как вдруг к их решётке подошёл пожилой охранник, слегка постучав по ней три раза. Мичизу вставать не собирался, а Джон на тот момент был в уборной, поэтому шатен отложил книгу и подошёл к двери. — День добрый, вы что-то хотели? — Добрый, тебе тут передать просили кое-что, — сказал охранник едва слышно, подмигнул и протянул ему маленький свёрток бумаги. — Я вот помог ему по дружбе. — Да? — Осаму особо не осознавал происходящее, поэтому отвечал заторможено. — Спасибо вам! Идите лучше, пока вопросов не возникло. — Да, давай, парень. Удачного дня! — охранник улыбнулся и прошёл дальше, осматривая остальные камеры. Волнение нарастало и, проигнорировав вопрос Тачихары, Дазай сел на кровать разворачивать бумажку. «Чуя написал мне! Сам! Это так рискованно, блин!» — проносилось в голове. В этот момент вышел Джон и, увидев заинтересованный взгляд рыжего соседа и воодушевлённого забинтованного с каким-то огрызком листка в руках, сразу изменился в лице и проследовал к себе, опустив голову вниз. Дазай и не заметил такого странного поведения. Он лишь упивался аккуратным, ровным, красивым почерком Накахары, который словно специально выводил каждую буковку, и вчитывался во все написанные слова. Целые две недели неведения рассыпались прахом, ведь наконец-то Осаму узнал, что стало с жизнью друга. Он дочитал письмо до конца и, откидываясь назад к стене, выдохнул с облегчением. Письмо было зажато в правую руку и смято в ней много раз — всё от нахлынувших эмоций. Дазая внутри метало в разные стороны, и ему даже почудилось, что закружилась голова. Он злился на Накахару, бесился из-за того, что в такое опасное время он решил с ним связаться, но в то же время радость за то, что у друга всё хорошо, и он не пострадал, перетягивала одеяло на себя. Однако одна эмоция ощущалась твердо и непоколебимо — смятение. Читая письмо Чуи, он через текст видел какую-то неловкость и смущение парня, и от этого в мыслях зародился спор: «А не испортил ли я все своим действиями? Но он же ответил и даже местами инициативу перенимал! А может, он не хотел меня расстраивать? Что за бред, Чуя не такой породы…» — рассуждал он. Дазай готов был кричать что есть мочи, покрывая тюрьму и всех здешних обитателей всеми грязными выражениями мира, биться головой о стенку — так он уже ненавидел место, в которое сел по собственной воле. «Из-за сраного Достоевского я не могу с ним видеться как раньше! — сокрушался он про себя. — Из-за него, в принципе, и возникли все проблемы! Из-за него и звериных тюремных законов! Как же все меня бесят, сил нет! Я, блять, в тюрьму сел, вообще не ожидая, что влюблюсь в парня, которого, к тому же, по моей вине и опустили. Расскажу, если выйду, — никто не поверит. Стоп, а как же я теперь без Чуи-то выйду! С ума же сойду окончательно! как всё сложно-то стало!» Долго забинтованный ещё ругался и вслух, и в мыслях, но это был последний раз такого открытого проявления его недовольства. Он успокоился за полчаса до ужина, проснувшись после двухчасового сна, наступившего от дикой усталости из-за всех накопившихся событий и чувств. Дазай, недолго думая, решил рискнуть и отправить ответ. Он опять, с разрешения Джона, вырвал листок из его блокнота, подметив его парочку незамысловатых рисунков, сел на табуретку и начал писать. Он без приветствий и других прелюдий сразу отчитал Накахару за его безрассудство, но увлекаться этим не стал и сменил тон, рассказывая о том, как изводил его русский, и как он переживал за последствия. Дазай на себе почувствовал, как не хватает ему слов, чтобы обратиться к парню, понимал, что не может подобрать правильный настрой, и, перечитывая всё написанное, он увидел картину, схожую почти полностью с письмом Чуи. Тогда он понял, что как можно быстрее нужно встретиться и обсудить всё лично — расставить всё по местам, ведь почему-то Осаму был уверен, что Накахара также думает о том, как плохо он поступил, ответив на поцелуй. Во время ужина через знакомого охранника Дазай незаметно отправил своё послание, при этом следя во все глаза, чтобы оно дошло точно в руки Чуи. Благо, тот сидел на своём обычном месте, а не отказался от еды, оставшись в камере. Это и дало начало их тайной переписке. Каждый день они писали друг другу письмо, которое могло состоять из абсолютно пустой информации, главное — лимит. Максимум одна записка с каждого в целях какой-никакой безопасности. Хоть такое общение и вызвало кучу трудностей, Дазай не позволял себе пропустить ни дня. Если Чуя (как парень уже понял) имел в качестве передатчика личного охранника, с которым, к слову, он успел познакомиться и который был вовсе не против каждый день что-то ему доставлять, то у него самого всё было не так гладко. Времени писать что-то почти не было, да и с получением возникали проблемы. Передавал он каждый раз через разных знакомых, которые, к счастью, уже были проверены на верность и получали за неё небольшое денежное вознаграждение. Джон хоть и терпел первое время, но вскоре начал тихонько возмущаться себе под нос, мол, все листы почти извёл. Как только Дазай не вертелся, лишь бы не промахнуться и не попасться в когтистые лапы Фёдора. Старания его не прошли даром и, выждав целую неделю такого общения, когда он почувствовал, что чуткость русского немного поутихла, он написал Чуе записку, с предложением встретиться. Волнению, ожидая ответа, не было предела. Осаму долго думал, где бы теперь назначить встречу, ведь понимал, что библиотека уже небезопасна, и ничего лучше бани ему на ум не пришло. Да, то самое место, с которого всё началось, но что ещё оставалось? Никакого другого безлюдного места он не находил, тем более, следующее посещение её назначено только в следующем месяце, поэтому она будет сухой и пустой ещё долго. Как всё устроить Дазай знал — охранник, деньги и свидание готово. Только реакция Чуи стояла главным вопросом, ведь первое его посещение этой бани стало переломным моментом. Откажется ли он? Обидится? Не вызовет ли эта встреча травмирующих воспоминаний? Встречу Осаму назначил на вечер следующего дня, а отправил письмо почти перед отбоем, поэтому всю ночь он не мог уснуть, думая, что же Чуя ответит и, если парень всё-таки согласится, что сказать ему. За два часа до подъёма, даже раньше, чем обычно, Осаму проснулся и больше не смог сомкнуть глаз, хотя очень хотелось. Уж лучше бы он провёл время, смотря сладкие сны, чем сейчас лишь тупо пялился в стену, теребя края своих бинтов, которые пора бы уже поменять. Кроме как ждать, когда тюрьма оживится, и круговорот рутины и общения с другими заключёнными хоть как-то отвлечёт его от мучений и незнания, вариантов не было. Нервишки начали сдавать похлеще, чем во все остальные дни — он старался не думать об отказе, хотя, вроде бы, в нём нет ничего страшного. Подумаешь, ещё подождёт! Не последнюю же неделю они остаются в заточении. Но он почему-то думал, что не вынесет (в его голове это звучало, как приговор). Внушить самому себе, что получить отрицательный ответ на его сообщение, — это «ничего такого», оказалось куда сложнее, чем думать о самом плохом исходе. Когда все проснулись, Осаму тут же вскочил со своей койки и начал приставать к соседям с расспросами о том, какой сегодня день недели. Он не знал, зачем это ему, но по какой-то неведомой причине не мог успокоиться, пока не узнает. Только что проснувшийся Тачихара протёр глаза и покрутил пальцем у виска, одними своими заспанными глазами спрашивая: «Ты что больной?» — но, потупив несколько секунд и почесав затылок, выдал, что сегодня, кажется, пятница, не забыв прибавить, какой же Дазай придурок. Осаму это никак не задело, он лишь, улыбнувшись каким-то своим мыслями, направился к своей тумбочке, взял свой набор для умывания из зубной щётки, пасты и полотенца, и направился наводить марафет к умывальнику. Повеселел он только снаружи — внутри него всё также билась негасимая тревога, которая, с того момента, как он проснулся, накатила на него ещё больше. На завтраке он не смог съесть ни ложки — комок волнения толкал всю еду наружу. Фёдор заметил это и, как ни странно, без своих привычных косых взглядов и нот издёвок в голосе, предложил Осаму вернуться к себе в камеру, если ему и правда нездоровится. Конечно, не исключено, что Осаму просто не заметил всего этого, как-никак, мысли были заняты совсем другими вещами. Так что он, кивнув, кажется, больше даже самому себе, нежели блатному, просто встал из-за стола и направился к выходу из столовой. Заметив военную форму, даже не понимая головы, он попросил довести его до своей камеры. Где-то на полпути, охранник подал голос, который оказался знакомым: — Эй, парниш, что вялый такой? Тут дело какое, — Никола замолк на мгновение, словно пытаясь подобрать слова, и, хоть вокруг не было ни души, продолжил, он почти шёпотом, — в общем, Накахара просил передать, что согласен он. — Правда?! — Дазай чуть ли не подпрыгнул, но рука охранника на плече, заведомо примостила его к земле. — Да тише ты, не ори. Я, в конце концов, ради вас, ребята, правила нарушаю, посыльным вашим работая. Дазай молча кивнул, позволил довести себя до камеры и запереть. Потом он жестом попрощался с Николой и сел на свою койку, запустив руки в свои растрёпанные волосы. Но, вместо ожидаемой радости, опять накатило волнение, но оно приобрело уже совсем иную окраску. Теперь вопрос, что же делать с Чуей, встал ребром. Полностью захлебнувшись в своих мыслях и желаниях о самой встрече, он совершенно не задумывался о том, как они будут вести себя друг с другом. Осаму очень сомневается, что Накахара забыл о случившемся между ними, да и сам Дазай знал про себя, что не сможет притворяться, что ничего не было. Как какой-то школьник, он просто боялся неловкости между ними, хотя раньше такого с ним не случалось никогда. Чуя привносит в его жизнь всё больше новых эмоций, словно оголяет его, показывая миру все слабые стороны Осаму Дазая, о которых он и сам раньше не догадывался. Но он, ни в коем случае, не злился на это — скорее, недоумевал, как Накахара может поворачивать с ним такие трюки, возможно, сам даже и не замечая этого. Решение о том, что всё время до ужина он проведёт в камере, грубо наплевав на вероятные возмущения Федора, возникло и утвердилось само собой. Дазай один и может всецело уделить себе время на подготовку к предстоящей встрече. Хоть настроение его и менялось от одного полюса к другому, парень был воодушевлён, и факт того, что он всё ещё находится в тюрьме, его ни капельки не смущал. Ему хотелось выглядеть свежо, красиво, насколько это возможно. Осаму открыл свою прикроватную тумбочку и, немного порыскав рукой в глубине, достал оттуда новые, чистые бинты. Последний раз он менял их перед судом и, вспомнив об этом сейчас, ему даже стало немного стыдно. Вообще, Дазай вполне мог обходиться без них, однако ему казалось, что заинтересованность его перевязанным телом гораздо лучше, чем испуганные взгляды из-за грубых, уродливых шрамов и рубцов. К тому же, в условиях его работы они создавали нужный образ, что, несомненно, было только плюсом. Несмотря на то, что в комнате он был один, смену бинтов Осаму считал довольно интимным процессом, поэтому он предпочёл потесниться в маленькой уборной. Он зашел в неё и снял робу, аккуратно складывая её на бачок туалета. Зеркала не было, но он всё равно рассмотрел внимательно каждую пожелтевшую, ранее белую, ленту, будто изучая своё тело в первый раз. Именно сейчас ему стало страшно смотреть на собственные издевательства, но, выдохнув, он лёгкими движениями начал разматывать первый бинт, оголяя бледную повреждённую кожу. Дазай буквально помнил историю каждого своего пореза, каждой удавки, которая оставляла жгучие следы на тонкой шее. Он не хотел медлить и всё больше погружаться обратно в прошлое и, быстрее развернув новые ленты, поспешил снова скрыть всё и забыть, как страшный сон. Повязки были холодные, еще не нагретые телом, от них ощущалась свежесть и чистота — ты словно лёг в только что заправленную постель. Дазаю стало так приятно, что он, накинув робу, не смог себе отказать плюхнуться на койку и совсем немного вздремнуть.

***

Осаму очнулся в каком-то странном доме. Это была небольшая комната с маленькой кухонькой и двухместным, плотно набитым, коричневым в мелкую голубую полоску диваном. Стены помещения были изнутри отделаны деревом, на полу расстелился ковер с красивым замысловатым узором, а окна были обрамлены короткими занавесками. Позади себя Дазай увидел лестницу, ведущую на второй этаж, а около неё стоял большой старинный сервант. «Где это я?» — спросил парень сам себя и начал осматриваться. Это место не было ему знакомым, но внушало небывалый комфорт и уют. Комната освещалась из окна дневным солнцем, питая лучами невысокие растения в глиняных горшочках, которые выращивались на белом, крашеном подоконнике. От этой картины на сердце парня стало так тепло и спокойно, что он охотно продолжил осмотр дома. Рядом с диваном расположился компактный деревянный столик, на котором стояла прозрачная гранёная ваза, наполненная травой, какими-то веточками и полевыми цветами, которые как будто только что собрали; и как-то небрежно лежали несколько книг. Осаму уже наклонился, чтобы посмотреть, что же читали обитатели этого места, как краем глаза заметил себя в отражении от стеклянной дверцы серванта. Он был одет в бежевую льняную рубашку с широким вырезом и рукавами, за которыми виднелись немного побледневшие шрамы, но они, на удивление, не вызывали у него какого-либо отвращения. Наоборот, казались естественными. Также на парне были шорты по колено цвета хакки и лёгкие ботинки на ногах. Волосы его взъерошились, словно кто-то долго трепал его, как кота, по голове. Внешний вид Дазая заставил того улыбнуться — это место нравилось ему с каждой минутой всё больше. С деревянной лестницы вдруг послышался топот и еле уловимое поскрипывание старых ступеней. С каждой секундой шуршание чужих ботинок слышалось всё отчётливее, а их владелец, судя по всему, уже перешёл на бег. И вот в грудь Дазая кто-то врезался и обхватил его за талию, сжимая крепко-крепко, но вовсе не причиняя никакого дискомфорта, даже, наоборот, стало так приятно и тепло, что не ответить на такие искренние объятия было бы кощунством. Ему не надо было смотреть вниз, чтобы узнать, кто это был. В голове уже было осознание, что это никто иной, как Чуя, и это отнюдь не было чем-то поразительным, казалось, что так и надо — всё это и есть самое правильное. Он всё же опустил свою голову и увидел рыжую макушку, а дальше вниз спускались запутанной волной распущенные волосы Чуи, которых он в таком состоянии никогда прежде и не видел. Медные пряди очаровали его, и было сложно уже удержаться от того, что бы не провести ладонью по всей их длине, а потом, словно убаюкивая, прижать чужую голову ещё сильнее к своей груди, вдавить в себя чтобы слиться воедино. Осаму вкладывал в каждое своё движение всю нежность и трепетность, что у него были, думая, что этого совсем недостаточно, что этот человек правда заслуживает большего, чего он не в силах дать ему. Но Чуя никуда не уходит. Всё так же стоит тут, совсем рядышком, и прижимается щекой к груди Осаму, иногда смешно пытаясь теряться носом о его рубашку. Чуя поднял свою голову, и лица их встретились. В голубом океане глаз напротив плескалось столько искренности, столько нежности и любви, что начало казаться, будто бы у него самого уже не хватает воздуха в лёгких, и он прямо сейчас готов грохнуться на пол от всех этих эмоций. Неожиданно, но всё с той же осторожностью, Чуя высвободил его из хватки, и, проведя по руке Осаму от плеча до самой ладони, схватился за неё и рывком потянул за собой, увлекая парня за входную дверь, за которой было так ярко, что начало слепить в глазах и их пришлось зажмурить, закрыться рукой от этого света. Ноги его вдруг оказались босыми: он почувствовал, как их щекочет мягкая, невысокая трава. От этих ощущений шатен потёр одной ногой о другую и чуть не упал, когда Чуя опять тряхнул его за руку и поволок за собой дальше. На улице пахло свежей, мокрой травой. Хотелось дышать полной грудью, чувствуя, как лёгкие заполняются настоящим чистым воздухом, а не спёртой тюремной вонью. Они вдвоём то бежали сломя голову, то, не сбавляя шага, начинали кружиться, а когда один начинал взрываться заводным смехом, второй непременно повторял за ним. В общем, веселье Чуя вдруг начал потихоньку замедляться, а немного погодя, тот совсем остановился, чтобы упасть прямо на зелёный ковёр травы, и, сбив равновесие Осаму, заставил его упасть вслед за собой. Солнца на небе видно не было — только пушистые облака самых различных форм и размеров. От маленьких непонятных клякс до огромных, напоминающих непонятных лягушек, других животных, а где-то и вовсе вырисовывались очертания знакомых лиц; они размеренно плыли по ярко-синему небу. Смотреть и на это, и на Накахару одновременно оказалось непосильным трудом, и пришлось выбрать что-то одно более завораживающее. Шатен перевернулся со спины на живот и немного привстал на локтях, чтобы смотреть на лицо Чуи сверху. Он выглядел таким счастливым и умиротворённым, что Осаму и самому захотелось так. Всегда и везде улыбаться, прямо как Чуя сейчас. Солнышко подпекало, и его клонило в сон. Постепенно, рассматривая его лицо, Дазай стал замечать, что глаза друга смыкаются, и он входит в состояние сладкой дрёмы. Реснички на чужих глазах немного подрагивали, а грудь мирно вздымалась то вверх, то вниз. На бледном, словно фарфоровом лице Чуи не были ни единого изъяна, и даже не верилось, что такие люди бывают. Дазай очертил его лоб и убрал пряди с лица, которые, наверное и не мешали Накахаре совсем, но так почему-то было спокойнее, и всё это, просто-напросто, служило поводом ещё раз коснуться Чуи. Он захотел позволить себе небольшую шалость и, приподнявшись еще немного, склонился к губам друга, оставляя на них лёгкий, невесомый поцелуй и укладываясь на чужой груди. Он и сам не заметил, как всего минуту спустя и его глаза тоже начали закрываться, а мысли, потихоньку отрываться от этого мира.

***

Проснувшись, Дазай не сразу понял, где находится, но ничего необычного его не ждало. Холодные серые стены, жёсткая кровать спустили с небес на землю, однако даже это не остудило эмоции парня. Красивый сон оставил после себя столько тепла и вдохновения в груди, что желание увидеть Чую стало просто невыносимым, а самому Осаму хотелось чуть ли не петь о своих чувствах. Он вскочил, встретившись со взглядами своих соседей, которые давно не видели такого сияния на лице шатена, встал по середине комнаты и спросил: — Мичизу, сколько времени? — Ужин закончится минут через пятнадцать. Могу сказать, что сегодня подавали довольно съестное мясо с гречкой, которое ты благополучно проспал, — парень усмехнулся и следом поинтересовался. — А ты чего так светишься-то? — Сон приснился хороший, да? — присоединился Джон. Сейчас он выглядел гораздо более расслабленным, чем днём. Дазай не знал, что ответить, но терпеть и скрывать от своих друзей всё, что случилось и накопилось, он уже не мог. К тому же, его одолело желание восхититься своим сном, в частности, Чуей и тем, как он чувствовал себя рядом с ним. Обдумав ещё раз, нужно ли идти на такой шаг, он всё же решился. — Парни, я хочу вам доверить кое-что! — начал он так радостно, прямо как в первый день их встречи. — Вы мне уже как родные стали, ха-ха, и я не хочу от вас что-либо утаивать. — Даза… — Джон поменялся в лице и захотел что-то сказать. — Тс! — Тачихара слегка стукнул парня по плечу. — Продолжай. — Дело в том, что, — Дазай слегка замялся, слова вдруг перестали подбираться — он не знал как лучше это сказать, — Чуя мне нравится. У нас были… сложные отношения, но всё это время мы общались, и, ребята, вы не представляете, как он прекрасен! Невзирая на приятно удивлённые лица своих сокамерников, он, ощутив лёгкость и подъём сил, продолжил своё, можно сказать, признание, освещая пережитые эмоции и, конечно же, то, что будет сегодня. Он так увлёкся, что не только не уследил за временем, но и совсем не заметил, каким мрачным и бледным становился Джон, в то время как Мичизу спокойно слушал весь его рассказ с лёгкой улыбкой. К слову, Тачихара давно обо всём догадывался. С того момента, как Чуя попал в ряды опущенных, Дазай был сам не свой. Он это прекрасно видел, слышал его тихие всхлипы по ночам — как-никак, спит прямо над ним. Парню не хотелось лезть в чужие проблемы, к тому же, успокаивать и давать советы у него плохо получалось. Он привык лишь наблюдать, а руку подавать только в крайнем случае. Единственное, что было в его силах, — уберечь Осаму от лишних вопросов Стейнбека, которые могли оказаться травмирующими. Мичизу тактично уводил блондина от темы состояния соседа, а иногда даже заставлял замолчать, понизив тон и стрельнув глазами. Он не признавал для себя тюремные законы, искренне хотел поговорить с Чуей ещё раз, но парень не желал выделяться. Да, он признаёт сам себе, что такой конформизм делает его ни лучше всех остальных заключённых, но в душе он верит, что мысли и доводы его могут быть хоть немного прогрессивнее. Тачихара был искренне рад за Осаму и очень надеялся, что тот не сглупит, подставив под опасность судьбу и свою, и Чуи. Дождавшись окончания длинного, красочного монолога Дазая, он встал, подошёл к парню и, похлопав по плечу, приобнял его. «Иди», — показал он одним махом головы в сторону двери, у которой уже стоял охранник. Проводив шатена взглядом, пока тот не скрылся в сером коридоре, он сел на табуретку, что стояла напротив Джона, и опёрся спиной о стену. — Да-а, ну парни дают! — протянул он, обращаясь к соседу. Правда, ответ не получил. Стейнбек сидел с прямой, как палка, спиной, колени его были сведены, а на них как-то искусственно лежали напряжённые ладони. Он смотрел куда-то вниз, погрузившись глубоко в себя и, казалось, вообще ничего не слушал. Предварительно заглянув в помещение столовой, Дазай убедился, что никого из блатных там не было. Это означало, что они всей компанией уже сидели в общем зале. Он решил отметиться перед ними перед тем, как увидеться с Чуей, чтобы потом, посидев там и немного поболтав, спокойно уйти без лишних вопросов. Обстановка вполне обычная. Как всегда заключённые разбросаны по своим привычным компашкам, а посередине зала — Фёдор и остальные. Русский, как будто по запаху почувствовав присутствие Осаму, сразу же развернулся к нему, приветливо махая рукой пригласительным жестом. Он выглядел, казалось, даже спокойнее чем обычно, но это совсем не означало, что можно полностью расслабиться. В любой момент он может резко задать какой-нибудь каверзный вопрос, который, скорее всего, поставит Осаму в тупик. Однако Дазай уж точно не из тех людей, кто будет колебаться в таких ситуациях. По крайней мере, он был почти полностью уверен в том, что соблюдал всякую безопасность в общении с Накахарой, и даже успел придумать пару-тройку отговорок, на всякий случай. Слегка натянуто, но со всем дружелюбием, которое он из себя мог вытащить, как, впрочем, и всегда при общении с Достоевским, он улыбнулся и бодрой походкой направился в сторону блатных. Внутри разговоры велись всё те же, и общее настроение компании прежнее: вроде, свобода слова и действия, но всегда чувствовалось напряжение, в частности, из-за русского, мол, говори и делай, конечно, что хочешь, но лучше следи за языком, и тогда всё будет более чем хорошо. Они обсудили весь сегодняшний день, Готорна стали посвящать в подробности убийства Хиротсу. Поскольку он сидел всё это время в одиночке, новости до него не доходили, поэтому он узнал о произошедшем совсем недавно. Не сказать, что он был в ужасе от этого факта, да и вселенской тоски по другу в его глазах не было, но по интонации было всё же заметно, что смерть старика расстроила его. — Ох уж этот Хенсис! Глядя на него, никогда бы не подумал, что он может быть таким жестоким. Был бы он всё ещё здесь, я бы ему… — Не волнуйся, Нат, о нём уже позаботились. Его перевели в место, куда хуже этой тюрьмы, и там он так сладко, как здесь, жить не будет. Дазай слушал всё это вполуха и выглядел немного отрешённым, даже не пытаясь как-то вклиниваться в разговор. Когда тема сменилась, он посмотрел на часы вдалеке комнаты и понял, что уже пора. Показательно потянувшись на мягком диване и протерев глаза кулаками, тем самым придавая своему виду усталости и сонливости, он встал и прервал беседу: — Ребят, я как-то устал за сегодня, наверное, пойду в камеру, посплю, а то весь день себя хреново чувствую, — Дазай ещё раз потянулся и начал разворачиваться, чтобы удалиться прочь. — Спать? Неужели? Я-то думал, у тебя на сегодня немного иные планы, — голос Фёдора заставил его остановиться вполоборота. — Давай-ка мы тебя проводим, убедимся, что ты будешь спать крепко, и никто не нарушит твой сон. Фёдор тоже поднялся с дивана, а вслед за ним и остальные. Они приблизились к Осаму, и между ними оставалась всего-то два шага. Он сглотнул и повернулся к блатным, стараясь сделать как можно более непоколебимое выражение лица. — Что за глупости? Путь отсюда до своей камеры вроде знаю, думаю, не заблужусь. — До камеры? Ты же вроде в баню хотел пойти, разве нет? Какой ты переменчивый, — ехидства в голосе Фёдор даже не пытался скрыть: наоборот, лицо его с каждой секундой приобретало всё более хитрое и кровожадное выражение. — Ну, если хочешь, иди в свою камеру, спи спокойно. Только тогда нам придётся навестить твоего рыжего друга самим. Но, наверное, он будет очень опечален тем, что тебя на таком событии не будет. «Блять, блять, блять, блять! Как же так вышло?! Это очень, очень плохо! Думай, тупая твоя башка, что делать! Вот он — самый плохой исход событий, доволен? Почему же я, сука, такой нетерпеливый?! Как же он узнал? Лавкрафт, крыса ты поганая, что б тебя! Но стоп, как он узнал, где? Это же невозможно, это просто, мать твою, невозможно! Так, ладно, не показывай паники, просто не показывай паники, это что, так сложно? Не могу, просто не могу…» — чертыхался Дазай в своих мыслях, но потом всё же смог выдавить из себя: — Как ты… — Что как? Как я узнал где, с кем, во сколько? Как я, в принципе, узнал обо всём? О-о, Дазай, ты слишком наивен, раз думаешь, что я не смогу выявить такую очевидную ложь. Ты думаешь, что ты тут самый умный, самый превосходный, всё продумываешь наперёд, заметаешь все следы за собой, так? Наверное, у тебя слишком раздутое эго, раз ты такого высокого мнения о себе. Какой же ты друг (или кто вы там), если так подставляешь своего ненаглядного? — Фёдор чуть ли не ядом плевался, говоря всё это. Он был похож на безумца, что так рад своей жертве, которая наконец-то попалась на крючок. Упиваясь своей победой, он уже даже не замечал, что переходит на крик. — Никакой ты не гениальный! Ты собственными руками разрыл яму, в которую сейчас сам себя же и толкнул! Запомни, никому — слышишь меня? — никому в этом месте ты не имеешь права доверять. Абсолютно всё здесь проходит через меня: все твои проверенные лица, друзья. Они все под моей властью. Но теперь твоя глупость станет для тебя уроком, и, надеюсь, ты запомнишь на всю жизнь, что против системы, против меня, идти ты не смеешь! Осаму молчал. Слов возразить или даже просто оскорбить не было. Опять Чуя будет страдать, и всё это из-за него. Фёдор прав. Он глуп и глупил с самого начала. Его слова, действия — всё это было просто огромной ошибкой. Даже долго думая, тщательно подбирая наиболее подходящие варианты, он делал только хуже для Чуи и, тем самым, для себя самого. — Ха-а, и ещё, не стыдно дружка своего в баню-то звать! В ту самую, где ты сам знаешь, что произошло. Не помнишь разве? — Фёдор приблизился максимально близко к Осаму, отчего лицо того исказилось и приняло гримасу настоящего ужаса во плоти. — Трахнули мы его там, помнишь? Мы с тобой же его и оттрахали! Помнишь, как он кричал там, как жалко плакал? Плохой ты друг, Осаму, просто ужасный! — Я… я же просто… — голос Дазая дрожал. Ему было безумно страшно. Но не за себя — за Чую. Фёдор прекрасно дал понять, что его сегодня в покое не оставят. — Что, слова кончились? Как жаль… Я-то думал, пободаемся ещё с тобой, как ты обычно любишь! И за дружка своего даже не вступишься? Обидно, — Достоевский скорчил противную, наигранно грустную мордашку и повернул голову назад, обращаясь уже к своей группе, в лице Лавкрафта и Натаниэля. — Берите его, ребята, пойдём все вместе на парное — уже групповое — свидание.

***

Дазай ушёл на встречу к Чуе около десяти минут назад. Тачихара, про себя подводя итоги очередного дня, кипятил воду в электрическом чайнике и потихоньку подъедал шоколадные конфетки из целлофанового пакета, который был припрятан у него в тумбочке на случай такого вечернего чаепития. Ему хотелось поговорить со Стейнбеком, но тот никак не хотел идти на разговор, как бы парень не пытался его разговорить. Из-за этого Джон не вытерпел и, угрюмо буркнув, мол, сейчас вернётся, отлучился в уборную. Уж что ему там надо — Тачихару никак не волновало. Из носика чайника повалил пар, стенки его достаточно запотели, и послышался характерный щелчок. Мичизу разлил кипяток в две кружки, предварительно положив в них по одному заварочному пакетику, и добавил немного сахара. Ему не нравилось то, в каком состоянии находился его друг уже долгое время. Как будто Джона что-то терзало, но сказать он об этом боялся, ну, либо не хотел. И, как раз под стать, его мыслям, в комнату вернулся их виновник. Правда, блондин лишь устало взглянул на стол, прошёл к койке, которая раньше принадлежала Чуе, и сел, закинув голову назад. Мичизу уже начинало бесить его поведение. Он хотел было попросить парня составить компанию, но, увидев его выражение лица, всё желание напрочь отбилось. парень отвернулся и, раздражённый, принялся пить свой горячий чай, делая большие глотки, но не выдавая неприятных ощущений от обожжённого горла. — Мичизу, я должен тебе кое-что рассказать… — неожиданная речь друга застала врасплох, поэтому Тачихара развернулся в его сторону, поставив чашку на стол. — Я… я не могу больше держать это в себе. Чувствую себя предателем, — Джон не знал как правильно начать, поэтому речь его прерывалась. — В общем, как-то раз один охранник попросил передать Дазаю письмо. Он тогда уходил в туалет, поэтому я с радостью согласился, забрал письмо и хотел было отдать, как только он вернётся, но… — Что «но»? — Достоевский его отобрал. Я знаю, что я полный идиот, но, чёрт, он такой жуткий. Я всегда боялся даже смотреть на него, а тут… Короче, Фёдор заставил меня отдать это письмо. Я и без этого чувствовал себя виноватым, а сейчас, когда Дазай всё рассказал, это ещё сильнее меня убило. Я не знаю, что делать, Мичизу. Слова друга поразили Тачихару. В голове сразу сложился пазл о том, что и Дазай, и Чуя всё это время играли по правилам русского и то, в какой они оказались опасности. Вот бы можно было предупредить Осаму обо всём! Но он не сказал им, где именно произойдёт сегодняшняя встреча… Чёрт, Джон, что же ты раньше-то молчал!

***

Чуя пришёл в назначенное место ещё во время ужина. Баня не была заперта, видимо, Дазай позаботился, чему парень тихо усмехнулся, открывая тяжёлую дверь. Темно и тихо. Точь-в-точь, как в тот раз… Рыжий поёжился от мнимого холода и поспешил включить свет, чтобы сгладить неприятные чувства, которые, очевидно, стали проявляться. Раздался короткий, противный треск электричества, и с секундным перебоем темноту предбанника разбавил жёлтый свет, от которого всё помещение смешивалось в непонятную цветовую кашу. Чуя, закрыв за собой дверь, прошёл на середину комнаты. Он не знал, куда деться, — лишь вертелся вокруг себя, выбирая оптимальное место. Ему приходилось глубоко дышать, чтобы оставаться в силах не подпускать в мысли всех мерзких воспоминаний. По периметру стояли низенькие деревянные скамейки, на одну из которых он и решил сесть. «Сейчас придёт Осаму, и всё станет нормально. Я успокоюсь. В конце концов, с того момента всё изменилось, так что, Накахара, расслабь булки… Мда, хорошая шутка», — думал он, отвлекая себя ещё и внутренними монологами. Так или иначе, всё равно придётся дождаться Дазая, и, желая встретить его адекватно и, в целом, провести вечер, не озираясь на прошлое, необходимо было себя контролировать. К слову, Чуя и пришёл сюда так рано только потому, что хотел понаблюдать и понять свои чувства. Ему нужно учиться властвовать над эмоциями, а не наоборот — это он понял давно. Но, зайдя в баню, он и не предполагал, что они сразу же пойдут в атаку. Он закрыл глаза и продолжал дышать. Медленно, животом, чувствуя каждое своё движение. Такую практику он использовал тогда, когда только начинал работать в мафии. Тогда, будучи неопытным подростком, он впервые убил человека. Застрелил, попав прямо в голову. После этого ему было страшно ходить на задания, хоть и вида он не показывал, более того, даже порой хвастался этим перед сверстниками. На деле же, наставляя дуло пушки на очередную цель, Чуя чувствовал, как дрожали его руки, и пытался их обуздать. Конечно, больше пользы принесли опыт, время и тренировки, но, по его мнению, без этой медитации он бы ушёл в самом начале, не выдержав всего давления. Сейчас, сидя в бане, наполненной запахом сырости и колющим холодком, у Накахары слегка закружилась голова. Он был погружён в себя и уже успокоился, как вдруг это ощущение выбило его из равновесия, и сразу же то, от чего он усиленно отбивался, проломилось внутрь, ударяя по всем органам чувств. Он вспомнил ледяные пальцы и чудовищные, красные глаза; нос, как будто наяву, почуял тот омерзительный запах старого тела, отчего мигом к горлу подступила тошнота; внезапно кран с водой, находящийся в следующей комнате, стал подтекать, и капли срывались с него, разбиваясь о металлическую поверхность — эти звуки раздражённый разум ловко подстроил под те пошлые, грязные шлепки тела о тело. Эти ужасные ощущения подкатили со всех сторон, окружая бедного Чую плотным кольцом, не давая ни единой щелочки, чтобы выбраться. От этого парень паниковал и, уже вслух повторяя тихо и быстро единственное возможное слово «нет», начал хвататься за волосы и, дыша теперь сбивчиво и шумно, перехватывать руки, царапая их, в надежде наконец в освободиться, пока вдруг не прокричал: — Хватит! Чуя ещё с минуту сидел, зажмурившись, и старался вернуться в прежний спокойный ритм. Он боялся вслушиваться в окружение. Вдруг они ещё не ушли? Но стены обрушились. Он почувствовал это, когда понял, что вообще крикнул и как это было неожиданно даже для него самого. Капающий кран больше не вызывал никаких ассоциаций; исчезли неприятные запахи, фантомные прикосновения. Предбанник, в принципе, не вызывал больше никаких эмоций. Чуя, смотря куда-то вперёд, растянулся в улыбке и заметно расслабился. Вскоре из-за двери послышались монотонные отдалённые шаги, сотрясшие всю тишину и покой этого места. Это, конечно же, не могло не порадовать: сейчас наконец придёт Дазай, и всё будет прекрасно, как минимум, он больше не будет находиться здесь один. Всё же, как ни крути, отделаться от какого-то гнетущего настроения внутри себя до победного конца не получалось. Хоть Накахара и чувствовал себя уже вполне спокойно, но в памяти всё равно всплывали неприятные картинки, которые, хоть и не были связаны напрямую с произошедшим событием, но всё же он как можно скорее пытался отогнать их от себя или вовсе перекрыть другими мыслями, и чем отрешённее они были, тем лучше. Глупо, но когда в голову ему лезло всякое дурное, Чуя ещё с самого своего детства развил в себе привычку представлять котят. Самых обычных забавных кошечек. Крохотные, милые и пушистые, тогда они постоянно вызывали у маленького Накахары чувство умиротворения, и сразу вдруг становилось хорошо. Чуя вырос, а некоторые вещи в нём так и не поменялись с тех самых пор. Когда он замечает это за собой, то сразу же мысленно ругает себя и искренне благодарит Бога за то, что люди не могут залезть к тебе в голову. Сейчас бы у Чуи сработал тот самый, как ему казалось, позорный рефлекс, но кое-что другое отвлекло вдруг его внимание. Когда шаги стали ближе, он смог различить в них не одну и не две пары ног. Парень даже подумать толком ни о чём не успел, как по деревянной дверце постучали, и из-за неё раздался приглушённый, но всё такой же режущий по ушам голос Фёдора: — Чу-уя, сладкий, ты здесь?~ Ну же, Осаму тебя уже заждался. Надеемся, ты не против — просто он и друзей с собой прихватил. Подумал, наверное, что один с тобой не справится. Пригласишь нас, или сами зайдём? Чуя сидел в полном оцепенении и ничего не понимал. Все мысли смешались в непонятную кашу: голова сама пыталась перебирать информацию и догадки о том, как же такое могли произойти. Парень быстро вскочил на ноги и принял защитную позу, совершенно не имея при себе никакого, даже приблизительного плана действий, что совсем не играло ему на руку. Дверь распахнулась, и в комнату залетели четыре знакомые фигуры, среди которых был и Дазай. Говард и Натаниэль крепко держали его с обеих сторон под руки, чем очень сильно сковывали движения. Смотря Осаму прямо в глаза, Чуя немым вопросом пытался вытащить из него ответ на то, какого хрена сейчас здесь происходит. Но парень молчал, и только сейчас Накахара заметил, как сильно Дазай напуган. Точно не меньше, чем он сам. На лице его был не просто испуг, а самый настоящий ужас, который мешался поровну с сожалением и раскаянием. Точно понять, что же всё-таки произошло, как ни крути, не представлялось возможным, но неспроста же Осаму сейчас тоже, вроде как, находится в роли жертвы. Спутанные мысли мешали сложить весь пазл воедино. Какие-то рандомные воспоминания буквально проносились перед глазами яркими картинками, но понять, что они значат, никак не получалось. Жизнь что ли проносится? Дыхание участилось — на него огромным валуном накатывала самая настоящая истерика. В один момент рыжий расслабил всё тело и опустил голову вниз. Либо он ждал, что все ответы кто-то напишет на полу, прямо под его ногами, чтобы он увидел их и наконец-то успокоился, либо просто от бессилия. Он поднял голову на Осаму ещё раз, надеясь, что хоть как-то обретёт трезвость ума, но стоило ему только снова увидеть лицо друга, как с губ совершенно непроизвольно слетел тихий вопрос: — Почему? Одно это слово заставило Осаму вздрогнуть, а интонация пробрала холодом, и показалось, что он почувствовал это даже внутри своих сосудов. Вопрос ему был совсем непонятен. Что он имел в виду? Неужели Чуя мог подумать, что он опять его подставил? Хотелось крикнуть, убедить, что это не так, но голос пропал — он и рта открыть не смог. Шатен вдруг подумал: «А правда ли всё не так?» — и это ужаснуло его ещё больше. Захотелось увести глаза в сторону, но ничего не получалось. Чуя пригвоздил его взглядом к земле так, что он не смог больше двинуть ни одни своим мускулом. К нему подошёл Фёдор и, словно тряпичную куклу, потянул Осаму за волосы, обращая его лицо сначала к себе, а потом опять поворачивая в сторону Чуи. — И почему же ты молчишь? Невежливо так делать, когда тебя напрямую спрашивают, Осаму, — Фёдор продолжал разыгрывать этот отвратительный спектакль, и со стороны было видно, насколько сильно ему нравится этот момент и в каком экстазе он пребывает от всего происходящего. — Чуя, ты не обессудь. Я на него немного прикрикнул сегодня, он теперь всё близко к сердцу принимает, не знал? Все же Дазай у нас такой ранимый… Осаму наконец поднял на него глаза и попытался вложить в свой взгляд максимум ненависти и злобы, сколько он только мог выжать из себя в данной ситуации. На это Фёдор просто улыбнулся. Это показалось Дазаю настолько оскорбительным, что он просто не выдержал и плюнул в самодовольное лицо Достоевского, попав под левый глаз, чуть-чуть не задев его. Фёдор тут же поменялся в лице. Теперь оно рассвирепело, и в глазах его вспыхнула настоящая ярость. Он подошёл к нему ещё ближе и, не стесняясь, с силой хлестнул парню по щеке так, что звонкий, звенящий хлопок оглушил всё помещение. Дазай отметил про себя смешной факт, что отношения с Чуей служат таким сильным раздражителем для холодного русского, что они вызывают у него такой спектр различных эмоций. Но одновременно с этим агрессивный Достоевский был непредсказуем и опасен. Фёдор непонятно откуда выудил платок и вытер чужую слюну со своего лица, другой стороной потом протерев и руки. Молча переглядываясь со своими подчинёнными, Фёдор, казалось, общался с ними при помощи телепатии. Как ещё объяснить то, что после непродолжительных немых жестов и кивков головой от Фёдра, эти двое сжали Дазая ещё сильнее, ограничивая ему любую возможность выбраться из хватки. Паника начала ещё быстрее карабкаться к сердцу. Когда его волокли в баню, Фёдор пригрозил, что, если Дазай не будет рыпаться, Чуя просто отделается лёгким испугом, но вот ему самому при любом раскладе несдобровать. Но парня так взбесила морда русского и собственная беспомощность, что, хоть он и подставляет Чую, он не смог сдержаться. Осаму посмотрел на него. Накахара выглядел всё таким же отрешённым и растерянным. Он не мог знать наверняка, но думал, что Накахара вряд ли может защитить себя в таком состоянии, и Дазай мог прекрасно понять его. В конце концов, похожая история уже случалась, и сейчас его точно также застали врасплох. Очень хотелось всё объяснить, и он бы, наплевав на всех этих блатных, сделал это сейчас же, если бы не накатившая тревога, которая душила его, — сложно становилось не то что говорить — нормально вздохнуть у него получалось через раз. Тем временем Фёдор уже был практически в метре от Накахары, но, когда он подошёл ближе, замахиваться не стал. Он издевательски долго вообще не прикасался к нему, как будто дразнил этим самым Дазая, что показалось ему просто омерзительным. Вился вокруг, как змей, готовясь в любой момент наброситься. Достоевский всячески сыпал парня ругательствами и оскорблениями в своей привычной издевательской манере, пока сам Чуя просто стоял и смотрел на Дазая взглядом, настроение которого Осаму не был в силах понять. Накахара не винил его ни в чём — скорее, на лице его было больше сожаления и ещё чего-то, чего Дазай, возможно, в силу своего состояния, разобрать не смог и не успел. Когда русский неожиданно с силой схватил парня за волосы, внутри шатена что-то щёлкнуло. Далее за всеми своими действиями он наблюдал как будто со стороны, совсем не контролируя своё тело. Резким рывком он выдернул руки из чужой хватки, и, оттолкнувшись одной ногой, в два счёта пересёк расстояние между ним и Фёдором, замахиваясь в полёте. Никто не успел среагировать — всё произошло слишком быстро. Дазай, не видя цели из-за белой пелены гнева перед глазами, ударил русского прямо по челюсти и, не выжидая реакции, сразу же согнул его пополам ударом колена под рёбра. Он не слышал ни чужих кряхтений, ни Готорна с Лавкрафтом, которые, поняв, что происходит, поспешили на помощь своему боссу. Осаму лишь бил и бил, оставляя на чужом, ранее смазливом, лице кровавые следы. Фёдор не мог даже вздохнуть и перетерпеть боль, ведь она всё вспыхивала по нарастающей до тех пор, пока помощники не оттащили от него бешеного парня. Правда, тот переключил своё внимание на них, бездумно и резко накинувшись на Натаниэля, который, вообще, представлял большую угрозу, нежели амёбный Говард. Достоевского трясло от злости. Ему уже было всё равно на Накахару, который просто сидел, ничего не понимая; он встал и медленными шагами направился на отвлечённого Дазая. Нагрянув внезапно, он схватил парня сзади за шею, подпирая горло и надавливая на кадык, и, скрутив его, повалил на бок, набрасываясь с ударом. Осаму, уже не задумываясь, сгруппировался и совсем не чувствовал боли. Он в один момент дёрнулся, хватая русского за ногу и отмахиваясь от нападавшего Ната. Фёдор упал, принимая на себя новую порцию ударов, которые приходились, в основном, по лицу до тех пор, пока он, обессилив, не перестал сопротивляться. Дазай, подумав, что русский потерял сознание, в два счёта поднялся и с разворота сбил ногой Готорна и, когда тот с грохотом свалился, вкладывая всю силу, наступил ему на голову. К слову, когда уже двое из трёх лежали, Лавкрафту, который стоял в стороне, ожидая своего выхода, тоже предстояло испытать на себе участь соседей. — Сучья ты крыса, Говард! — кричал Осаму, накидываясь на него. — Сейчас я тебе язычок-то вырву! Он схватил мужчину за горло, а тот тихо стоял, не выдавая никаких эмоций. Вдруг неожиданный глухой удар заставил Дазая потерять равновесие. Лавкрафт проявил ту свою сторону, о которой парень и не мог догадываться до этой поры. Коротким ударом головы он перенял позицию нападающего. Его техника была чёткая, лицо спокойно. Мужчина точно знал каждое своё движение и предугадывал все чужие атаки. Дазай старался попасть по нему, тратя все свои силы, но он ловко уворачивался и нападал в ответ. Крики и звуки драки выдернули Чую из транса. Он смотрел на Дазая и не понимал, что тот делал. Неужели дерётся за него? Мысль о том, что он просто сидел всё это время, глупо втыкая в пустоту, расстраивала и даже злила. Рыжий мог сейчас вмешаться, встрять в драку, помочь, но вид разъярённого Осаму просто заворожил его настолько, что хотелось лишь стоять и созерцать на это, как на прекрасное. Его движения, пусть и несвязанные, сам Дазай, запыхавшийся, красный, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, чужая кровь, которая запачкала новые бинты, и стоны недоброжелателей — в этой картине было идеально абсолютно всё, но больше всего воодушевляло то, что Дазай делает что-то подобное для него, для Чуи. И этот факт даже немного вгонял в краску. Была, конечно, какая-то долька сомнения, и за неё захотелось самого себя ударить по лицу: «Ну сколько уже можно сомневаться, Накахара?» Наравне с прекрасным, это зрелище, вполне честно, можно было обозвать и ужасным. Накахара видел многих жестоких людей, и временами сам таковым являлся, но то, как выглядел Осаму, не на шутку могло напугать. Хотя, возможно, так на него повлияла слишком долгая беспомощность роли опущенного. Всё это и являлось причинами, почему он сейчас сидел и лишь наблюдал за дракой, но так продолжалось до того момента, пока Чуя не начал понимать, что Дазай устаёт и проигрывает Лавкрафту. К тому же, с колен уже поднимался Натаниэль. Чуя не уследил, как так произошло, но он вскочил и быстро, бесшумно подлетел за спину Говарда, накидываясь на него исподтишка. Все боевые умения будто сами начали вести его тело, подсказывая следующие удары. Он оттолкнул Дазая, который хотел уже было помешать ему и самому атаковать мужчину, и быстрым жестом указал ему на второго врага, не теряя собственной хватки. Теперь уже его удары сыпались чётко, метко, как на задании. Он полностью осознавал каждый свой шаг, контролировал дыхание и распределял силы. Говард растерялся от неожиданности и успевал лишь защищаться, и то не всегда. Чуя внимательно следил за состоянием противника, загоняя его, как лошадь, пока не почувствовал, что момент настал. Он внезапно прыжком сменил своё положение, поддевая мужчину рукой и роняя того на спину. Быстро сев ему на грудь, он заблокировал все движения и, обхватив с двух сторон чужую голову, добил противника мощными ударами об пол. Тем временем Осаму уже одерживал победу. Встав одной ногой на спину Натаниэля, Дазай заломил его руку, выкручивая её до предела так, что под конец она громко хрустнула. Он заправил прилипшую от пота чёлку за ухо, и первый раз за всё время посмотрел на Чую. Он ждал какого-то упрёка в свою сторону, но так его и не получил. Вопреки всем ожиданиям, вид у Накахары был восторженный и, казалось, даже радостный, чего нельзя было сказать про самого Осаму. Весь запыхавшийся, раскрасневшийся, он совсем не выглядел победителем. Он оглянулся вокруг себя и по неведомой даже для самого себя причине ужаснулся увиденному. Сначала ему показалось, что это совсем не его рук дело, и он просто пришёл на место, где только что была чья-то драка, а её виновники уже успели смыться. Голова, ещё минуту назад затуманенная сплошной яростью, просто отказывалась воспринимать, что всё это сделал он и никто иной. Вся бойня будто исчезла из памяти. Почему Чуя стоит над Говардом? Может, он и правда не один тут всех избил? Он замер и испытывал неподдельный ужас, который сразу же отразился у него на лице, и мимо Чуи это не прошло. — Осаму? Ты в порядке? — Накахара уловил настроение друга и как можно сильнее попытался смягчить свою фразу. — Я… я не знаю. Я это с ними сделал? — голос парня дрожал, да и самого его нехило так потряхивало. — Ты, конечно! — Тут Чуя не смог сдержать восторга, но ему показалось разумным умолчать о своей помощи. — И, признаться честно, это было довольно круто. — Это плохо? — Плохо «что»? — Ну, что я так сильно их избил. Они же в отключке и… — Дазай, брось! Они подонки, каких свет не видывал. Считай, они это заслужили. К тому же, думаю, тебе не впервой, — он подмигнул другу и улыбнулся. Дазай хотел сделать шаг в сторону Накахары, но за дверью раздался топот множества ног, и оба парня резко повернулись в сторону выхода: дверь отворилась, и в помещение бани вместе с ярким светом быстро зашли четыре охранника, один из которых побежал к Чуе, предварительно окинув того взглядом, а трое других накинулись на Дазая. Охранник что-то расспрашивал у него, но Чуя не слышал вопросов — просто рандомно кивал и мотал головой в некоторых моментах. Рыжий следил за тем, как Дазая скрутили и, грубо взяв под руки, уводили за двери злосчастной бани.