Не по понятиям

Куникида, не дожидаясь хозяина, торопливо прошагал через коридор и, не проронив больше ни слова, удалился, громко хлопнув за собой дверью. Квартира погрузилась в тишину. И Дазай, и Чуя с округлившимися глазами смотрели вслед ушедшему мужчине. В голове у каждого разразилась активная бойня: что делать? Список вещей, нужных в поездку, пополнялся с каждым глухим ударом стрелки кухонных часов и тут же сокращался на два, а то и три пункта. Им дали слишком мало времени и слишком ответственное задание. Накахара сжал в руке папку и ещё раз окинул её взглядом. Брови его нахмурились, а губы поджались в линию. «Тьфу ты, блин!» — парень выругался, швырнул документы за спину и молча вышел из комнаты. Дазай, который всё ещё сидел на диване, не двигаясь, совсем не ожидал встретиться лицом с летящей в него папкой. В последний момент он поймал её чуть ли не кончиками пальцев, когда до его носа оставалось около сантиметра расстояния. Аккуратно отложив её в сторону, Осаму поднялся и медленно последовал за ним. — Чуя? — Стой! Возьми из шкафа спортивную сумку, — раздался крик из ванной. — Щас я всё отсюда заберу. По голосу Дазай хорошо понял, что друг его раздражён. Пусть он и пытался выдавить жалкую непринуждённость и спокойствие, но всё равно нервная дрожь выдавала Накахару. Парень вновь появился в спальне, в то время как Осаму уже держал небольшую синюю сумку, не понимая, что тот хотел в неё уместить. — Спасибо, — Чуя перехватил её из чужих рук и поспешно вывалил из комода всё то незначительное количество вещей, которое у него скопилось. И из этого минимума нужно было отобрать самое нужное. — Пока я тут складываюсь, пожалуйста, нарежь, что ли, бутербродов в дорогу. — Чуя, можешь так не торопиться, ведь время ещё есть, — Дазай попытался сбавить чужой пыл, но, встретившись в ответ с полыхающим ярко-синим пламенем, лишь поднял руки вверх и послушно ушёл на кухню. Чуя искренне старался не злиться. И тем более не отыгрываться на Дазае. Но сложившаяся ситуация вымораживала его до скрипа зубов. Ни Накахара, ни, разумеется, Осаму ещё не притёрлись к новой жизни. Они только сделали первые шаги, начали укладывать всë по полочкам, как их шаткий быт успешно разрушили. Какова же конечная цена их счастья? Укладывая одежду в сумку, Накахара старался привести мысли в порядок, собраться. И, закончив со сборами, он застегнул замок, бросил багаж на кровать, после чего уже чувствовал себя намного лучше. Правда вибрация телефона, что раздалась в кармане серых штанов, заставила его насторожиться. Даже не доставая смартфон, Чуя чувствовал что-то нехорошее. На экране блокировки горело сообщение от неизвестного номера: «Китай-город, ресторан Байран. 20:00. — ¿Не пора ли повидаться со старым другом? —» Чуя еле сдержал себя, чтобы не швырнуть телефон в стену. От спокойствия не осталось и следа — руки дрожали, мешая пальцам попасть по кнопке включения. Воздуха не хватало, и Накахара, впиваясь ногтями в ладонь, стискивая зубы, старался дышать глубже в надежде, что это будет не бесполезным. Осаму не должен видеть его таким: в гневе, когда тело не слушается. Юноша опёрся кулаком о комод прислоняясь лбом к деревянной поверхности. Пусть мысли путались, он продолжал медленно считать от одного до десяти. Первый круг, второй, пятый. Он успокаивался, но стоило только вспомнить про телефон, как гнев снова охватывал его. «Что им от меня нужно? Эта дура разве не передала мои слова?! Хах, бессмертных не бывает, милая. Ну… ну я им устрою шоу… По частям, — внутренний крик нарастал, зрачки Накахары всё сужались, а радужка словно смешивала чистый голубой с каплями красно-бурого, кровавого, — по частям его отправлю! Давно. Ха-ха, давненько Мори не собирал конструктор. Записку ему оставлю, ха-ха-ха, «Лего: собери лучшего работника», пусть детишек порадует… ублюдок». Чуя прошёлся взглядом по экрану гаджета, и в верхнем его углу часы дисплея указывали выжигающие глаза цифры «19:32». Отлично, он ещё успевает надрать этим ублюдкам их задницы. Резкими движениями, чуть ли не налетев на ошарашенного Осаму, сидящего на диване и разглядывающего свой новый паспорт с жутко неудачной фотографией в нём, Накахара выдернул из-за его спины куртку, а затем накинул еë на себя. Наблюдая в чужих глазах немой вопрос, он быстро щёлкнул молнией, положил телефон в карман и, кинув уже через плечо раздражённое «скоро буду», грозно затопал прочь из квартиры, со страшным грохотом захлопнув за собой дверь. Для Дазая было удивительно то, насколько быстро изменился в лице Накахара, стоило ему увидеть что-то в своём телефоне. Догадываться было бесполезно, да и наверняка Чуя ничего ему не расскажет. Убрав все документы обратно в прозрачный файл, Осаму поспешил положить все бумажки и прочее в спортивную сумку, чтобы наверняка не забыть их после. Однако, окинув взглядом всё пространство вокруг себя, вокруг дивана, чувство, что чего-то недостаëт, начало расти внутри. Он пошарил рукой по всей поверхности, залез сначала под сумку, затем проверив под подушками, но его нет. «Твою мать, и куда это он попëрся в потëмках, да ещё и с пистолетом?» А вот теперь внутри появилась небольшая взволнованность. Не исключено, конечно, что Чуя решил прогуляться по району, понтуясь перед местными хулиганами новеньким подарком, но, наверное, причина куда серьёзней. Ну, разумеется, идти всë как по маслу не может, но такие стечения обстоятельств даже для шатена уже чересчур. У Дазая было слишком много вопросов и ровно ноль ответов. Эти вопросы по типу «ну почему именно сейчас?» были устремлены, скорее, к каким-то высшим силам, нежели к Накахаре. Внутренняя тревога продолжала нарастать, не давая ему усидеть на месте. На душе было неспокойно, и мозг начал рисовать немыслимые картины всех возможных вариантов событий, которые могли произойти с Накахарой этим вечером. В попытках отогнать все противные мысли, Осаму пришëл только к одному решению, как себя успокоить, — пойти и плеснуть себе в лицо холодной водой, дабы немного отрезветь; наверняка он себе надумывает и всë куда проще, чем кажется. Ворсинки жёсткого полотенца неприятно покарябали лицо, и сейчас Осаму смотрел в зеркало на свои покрасневшие щёки и глаза. Водные процедуры ничуть не помогли отрезветь и, кажется, сделали только хуже. «Надо сменить причёску», — фраза, которую выдало подсознание Осаму, забивавшее сейчас голову чем угодно, кроме плохих мыслей, оказалась даже для самого Дазая довольно неожиданной, но позже пришло и еë логичное пояснение: он, вообще-то, только-только из тюрьмы сбежал. Неприятно будет, если заметят его шикарную шевелюру, которая наверняка уже красуется во всех полицейских участках (Йокогамы — уж точно). Взяв один локон у самой чёлки и намотав его на палец, парень стал прикидывать, что же ему делать со своими волосами. Налысо он бриться не будет даже под дулом пистолета: в конце концов, у каждого уважающего себя мужчины должны быть принципы, и тюрьма, как своеобразная школа жизни, уж точно научила его ценить их. Брать в руки ножницы было страшно, тем более когда они так грозно лежали прямо перед носом, придавливая своим металлом к полу, а прикинуть, как именно будет выглядеть его будущая причёска, было ещё и довольно сложно. Ещё с минуту гипнотизируя острые лезвия, Дазай всë-таки решился взять их в руки и отрезать первую прядь, но, конечно, пока только за ухом, чтобы в случае чего этого безобразия заметно не было. Но тут же рука, будто взяв весь контроль на себя, начала вытворять с волосами что-то немыслимое — этому потоку оставалось лишь подчиниться. Осаму вспоминал волшебные движения пальцев искусных парикмахеров и пытался повторить их своими длинными, неумелыми пальцами, и, на удивление, получалось что-то приличное. Отражение в зеркале всё больше отличалось от того образа обросшего шатена, в котором он прожил половину своей жизни. Дазай действовал интуитивно: то сзади сострижёт, то чёлку подравняет, то уберёт немного с висков. Тёмно-каштановые пряди безжизненно опадали в белую раковину, слипались с водой, и стоило парню зацепить на них взгляд, как рука вздрагивала, а переживания об успехе затеи отдавались внутренним голосом. Он останавливался, откладывал ножницы и всматривался в человека напротив. Кудрявые волосы не слушались короткой длины и озорно приподнимались, придавая причёске объёма. Хватит? Осаму оценивал результат, вносил коррективы до тех пор, пока новая прическа не стала наконец более-менее приличной. «М-да, Ëсано бы лучше справилась…» — подытожил Дазай, пропуская локоны через пальцы, перекидывая их на разные стороны. Теперь нужно всë красиво уложить: не хочет же он появиться перед Чуей как покусанная собака. Больший объём волос ушёл на левую сторону, оставляя пробор справа. Причёска простая и местами неаккуратная, но уже меняла внешность до неузнаваемости. Дазай стал визуально ещё выше, брутальнее и будто нахальнее. Но это пока он корчит перед зеркалом такие уверенные морды, а когда Чуя вернётся, то Осаму снова станет уязвимым домашним котёнком, который и мухи не обидит. «Так всё-таки, куда он убежал? Лицо было такое… взбешённое. Да ещё и с пистолетом. Блять!» — Осаму выругался и, швырнув ножницы в ванну, понёсся в спальню за… а ни за чем! У него даже телефона нет! Парень наворачивал круги по комнате, сокрушаясь в пустоту: — Чёрт, Чуя, куда же ты упëр! Я ведь даже выйти за ним не могу… Блять, может, забить? Не-ет, я же не кретин, чтобы всех подставлять, да и не бегать же мне по всей Йокогаме. Бля-ять, Чуя, ну я тебе устрою! — на этих словах Дазай хлопнул ладонями по комоду и тут же сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. — Мне остаётся просто ждать? Дазай, чёрт бы тебя побрал, и зачем ты только заикнулся про пистолет! Вот иди теперь готовь бутерброды да гадай на кофейной гуще… Он попытался медленно вдохнуть и выдохнуть, но вместо этого получился лишь судорожный полувсхлип, от которого он чертыхнулся и сурово зашагал на кухню. Не было ни желания, ни сил что-то делать. Здесь ему было спокойнее. Глядя на ночной город из-под кружевной короткой занавески, он замирал на мгновение и начинал утихать, но, представив, как Чуя один, на эмоциях сейчас бродит в этих тёмных улочках навстречу чему-то неизвестному, ярость от собственного бессилия вновь накатывала. В конце концов Дазай обессилено закрыл лицо ладонями и тихо, вполголоса, не помня и половины слов, напевал русскую песню, которую Достоевский очень часто пел также тихо, когда ему было скучно или в процессе какой-либо работы. «Не корите меня, не браните, Не любить я его не могла; Полюбивши же, всё, что имела, Всё ему я тогда отдала». Незнакомый язык звучал странно, неестественно, но красиво. Осаму отмечал, как грустно и чувственно напевал её Федор, и смысл пытался понять лишь по эмоциям. Как-то раз Дазай поинтересовался у русского, о чём она. И, получив в ответ краткое «о любви», решил никогда больше не спрашивать Фёдора о ней — лишь тайно улавливать красивые мелодии, наполняя их новыми открывшимися красками. Впрочем, сейчас, узнав полную картину, Осаму, казалось, понял её ещё глубже.

***

Вечерняя улица была сегодня непривычно пуста. Наверное, причиной тому был неожиданно нагрянувший холод, который очень нечасто настигал Йокагаму. Не то чтобы было прямо совсем как в Антарктиде, но морозный ветер всë же заставил попрятаться всех горожан по своим уютным и тёплым квартирам. А ветер и правда не на шутку разыгрался: свистел и гудел со всех сторон, гуляя сквозь близко стоящих домов и залетая в каждую подворотню. И, как на зло, он непрерывным потоком бил Чуе прямо в лицо, заставляя того почти полностью прятать голову в воротник куртки. Хотелось уже было развернуться и иди спиной вперёд, но страх перед осуждением редких прохожих взял верх. Но ничего страшного, ведь идти осталось совсем немного, так что можно было пока и потерпеть немного, храня в себе надежду на то, что тот переулок, в который любезно пригласили его старые приятели, не будет сквозным. Накахаре было нестрашно идти к мафии: как минимум — спасибо Осаму — ему есть чем обороняться. Пистолет покоился под курткой заправленный за ремень и бесспорно придавал уверенности. Юноша не упустит возможности воспользоваться новой игрушкой, если что вдруг пойдет не так, а, зная этих Портовых псов и их встречи ближе к ночи, он знал, что пойти не так может всë что угодно. Увидев неподалёку табличку с нужным адресом, Чуя немного сбавил шаг и подошёл ближе к стене здания, почти примыкая к кирпичу всем телом. Вот так просто, бодрой походочкой зайти в подворотню, помахав рукой старым приятелям, было нельзя, а лучше вообще было избегать резкости, поскольку велик был риск сразу же оказаться прижатым к земле с заломленными назад руками и дулом у виска. Очередной порыв сильного ветра немного приподнял края короткой куртки и прошёлся по стали оружия, как будто напоминая Накахаре, что пора бы достать пистолет и приготовить его для использования. Быстрым движением рыжий парень переложил его в карман куртки, куда он еле помещался, и, только зайдя непосредственно за угол, схватил его оружие покрепче, после чего приготовился снимать его с предохранителя. В самом дальнем углу, у стены с непонятным граффити и парой мусорных баков, оперевшись о стену, стояла, сгорбившись, невысокая чëрная фигура. Накахара узнает этот чёрный плащ, с драматично поднятым вверх воротником, из тысячи. «Надо же, сам Акутагава составит мне сегодня компанию». Когда-то они были друзьями. Даже больше: они были настоящими братьями. Рюноске был идеальным напарником. Его профессионализм был почти на столь же высоком уровне, как и у самого Накахары, и работать с ним в команде было одно удовольствие. Но ворошить прошлое уже нет смысла; он был близким другом — теперь же всего лишь жалкий предатель, который не заслуживает оставаться в голове светлым воспоминанием. Почти никто из мафии этого не заслуживает. Акутагава точно знал, что Чуя уже здесь, но головы не поднимал и вообще не подавал никаких признаков жизни — этот хитрый приëм Накахара помнит. Рюноске постоянно пользовался этим на заданиях. Сначала притворялся будто ничего не замечает, а когда радостный, расслабленный от такой лёгкой победы противник приближался слишком близко, резко нападал, не оставляя своей жертве и шанса. Ветер вновь засвистел в ушах, поднимая с земли мелкий мусор. Он пролез ледяными, острыми когтями под куртку, раздирая в кровь кожу, обжигая её. Но вместо того, чтобы поëжиться от холода, Чуя почувствовал закипающую в нём самом ярость, которая разыгралась при виде бывшего друга. Он сжал оружие крепче. «Сукин сын, обернись уже. Хочу взглянуть на твою крысиную морду», — стоило только подумать таким образом, как Акутагава медленно развернулся вокруг себя и обратился к Накахаре. Расставив руки, как бы приглашая старого приятеля в братские объятия, на чужом лице красовалась издёвка. Рот скривился, глазки, которые и без того были узкие и маленькие, стали ещё меньше, как две чёрные бусины. — Какая встреча, мой… — Заткнись! — взревел Чуя, надрывая связки к чертям. Ненависть пронзила его не хуже пули, да так резко, что он слепо ей подчинился. — Закрой свою пасть, ублюдок! — он кричал, награждая Рюноске бешеным взглядом. Сердце колотилось, Чуя не слышал ни себя, ни окружение. Перед глазами вновь затянулась красная пелена. Он мгновенно выдернул из куртки пистолет и направил дуло на бывшего напарника. «Что я делаю? Блять, как он меня бесит! Зачем я достал пистолет? Сука, вот бы выбить ему все мозги!» — мысли бились одна в другую, а он, словно заложник собственного тела, замер, готовый в секунду спустить курок. — Воу-воу, Накахара, какой тёплый прием… — довольно спокойно сказал брюнет, поднял руки вверх и медленно, шаг за шагом, стал приближаться к Чуе. Он рассчитывал на всякие исходы, но не на пулю в лоб. Мори предупреждал его, но кто же знал, что бывший напарник настолько плох. — Тихо, убери свою дуделку, я пришёл поговорить. — Хигучи я уже доходчиво объяснил, что разговаривать с вами не намерен! Чую трясло, он изо всех сил напрягал руку, наводя прицел обратно на голову Акутагавы. Воздуха не хватало, он задыхался, и, кажется, в глазах начинало темнеть. Но злоба держала его на ногах и толкала его ближе к Рюноске. Шаг навстречу, второй, третий — Акутагава тоже не останавливался. И вот они сошлись: безоружный агент Мафии почувствовал холод металла на коже. Рюноске не сводил глаз с рыжего. Он видел, что друг не в себе, но стойко и терпеливо стоял перед своей смертью. «Я знаю, что ты не выстрелишь, Чуя», — парень говорил взглядом. Напряжение между ними натянулось, как тонкая струна, готовая вот-вот лопнуть. Однако стоило Чуе вплотную приблизиться к Рюноске, как горячая ненависть, державшая его, вдруг ослабла. Глухая пустота начала заполнять её место. Он больше не мог держать руку — пистолет затрясся, а сердце больно закололо, сжимаясь в маленький беззащитный комок. — Я не причиню тебе вред, Чуя. Опусти пистолет, — Акутагава прошептал это так тихо и мягко, как говорил раньше на парных заданиях, когда Накахара, будучи неподготовленным ребёнком, терял контроль. Он медленно коснулся чужой руки и вынул оружие из-под податливых пальцев, затем же ловко поднял предохранитель и убрал пистолет себе в кобуру. Боль. Она пропитала сердце, лёгкие, скрутила живот. Чуя потеряно опустил голову ниже, боясь поднять глаза на лицо бывшего друга. Он в шаге от того, чтобы заплакать. Всë пережитое вновь скопилось где-то внутри, и Накахара не в силах это вытерпеть. Он хочет кричать, рыдать, вывалить всë напрямую главной его проблеме. Ноги подкосились, и он, как кукла, навалился на Акутагаву, не сдерживая больше никаких слез. Рюноске поймал. В шоке, но поймал. Он бы никогда не позволил ему упасть. Обхватив спину бывшего напарника двумя руками, он успокаивал рыдающего ему в плечо парня, сам еле сдерживаясь. Акутагава скучал. Ни один год его жизни не был настолько паршивым, как этот. — Тише, Чуя, всë хорошо. Ты устал, я знаю. Я не буду тебя задерживать, просто поговори со мной, и разойдемся. Успокаивайся… — приступ кашля, который Рюноске успешно сдержал, прервал его, но парень решил не договаривать. — Зачем? Зачем вы снова появились в моей жизни? Я… У меня только всë наладилось, — между всхлипами шептал Накахара и одновременно с этим бил Акутагаву сжатыми до боли кулаками в грудь. Он не хотел быть таким слабым и жалким пред ним. Рвался выбраться, уйти прочь, домой, к Осаму, свалить из чертовой Йокогамы и забыть. Забыть всех как страшный сон. Но Рюноске держал крепко. Сам не хотел отпускать. Ведь Чуя не послушает: он сбежит, отмахнется. Акутагаве будет больно смотреть за тем, как лучший друг, надёжный напарник, который понимал его с полуслова, был готов под пули лезть, чтобы закрыть его спину, поворачивается к нему спиной, чувствуя к нему и всей семье бесконечную едкую ненависть. — Даже не послушаешь меня, да? — Я уже наслушался, Акутагава, — на этих словах Накхара оттолкнул его от себя, отдаляясь сам на три шага. Его лицо помрачнело, голова опустилась, а брови нахмурились. Скрепя зубами, он продолжил низким угрожающим голосом: — Вас предупреждали, чтобы вы больше в моей жизни не появлялись. — Даже узнать не хочешь, что у нас происходит? — Акутагава осторожно приближался к нему, правда Чуя тоже отходил на целый шаг. Он больше не мог прятать тоску и грусть, разрывающую исполнителя Мафии изнутри. Когда Рюноске шёл в этот злосчастный переулок, он искренне верил, что Чуя готов. Что тот сегодня узнает всю правду. Прошло так много времени — Акутагава скучает. Их семья будто опустела. Конечно, у рядовых сотрудников ничего особо не изменилось. Разве что на задания стали отправлять чаще. А так они также выпивали утром кофе из автомата, заполняли бумаги, встречались с коллегами во время обеда, ощущали общее единство. Но вот верхушка пошатнулась знатно: за весь год не было ни дня, когда у кого-нибудь из них на лице засветилась улыбка. Изуми Кëка, не по годам сильная и смышленая девочка, обожала Чую. Когда её, маленькую и неопытную, только привели к Мори, она была совсем нелюдима. Услышать от неё слово или хотя бы простой кивок в ответ уже было невероятной редкостью. Накахару тогда приставили к ней в наставники. С детьми Чуя особо и не возился никогда, но, в отличие от других завербованных мафией мальцов, Кëка напомнила ему себя. Он конечно был чуть старше и, помимо полного игнорирования окружающих, иногда огрызался, но, в общем, с ним было также сложно. Парень поставил себе цель во что бы то ни стало завоевать детское доверие. И у него получилось. Буквально через полгода усердных стараний по верхним этажам здания Портовой Мафии, где работали главные исполнители, прокатывался детский смех катающейся у него на плечах девочки. Чуя сблизил Кëку со всеми её новыми коллегами, и девочка расцвела, показывая впечатляющие успехи в работе. Вскоре она нашла себе друга её возраста. Новенькому мальчику Юмено Кюсаку приставили Акутагаву (на что он долго ворчал, потому что абсолютно не знал, как обращаться с детьми). Волей-неволей пришлось знакомиться с Кëкой, а та, впрочем, была и не против. Дети быстро нашли общий язык, и Юмено, которого прозвали просто «Кью», быстро влился в основной состав. Что сейчас? Кëка ходит мрачнее ночи, как в первые дни своего появления в Мафии, и только Кью не дает ей окончательно замкнуться. Мальчик успокаивает её каждый раз, когда девочка начинает плакать, стойко сдерживая собственные чувства. Женщина, некогда заменившая Чуе мать, Озаки Коё, раньше была солнцем всего основного состава. Не было ни одного исполнителя, кто бы ей не восхищался. Она всегда выглядела неотразимо, статно, со всеми, особенно с Кëкой и Кью, ласкова. Кроме того, она очень мудра, являлась правой рукой Мори Огая. В Чуе Коë души не чаяла. Он был первым ребёнком, которого к ней приставили. И всю бойкость, всю вспыльчивость, сложность чужого характера она подчинила себе, направив их в нужное русло. Теперь же каждодневно её лицо было мрачно. Она с каждым днём всё более уходила в себя, и наружу из неё выходило всё больше жестокости. Ранее спокойную и рассудительную женщину было не узнать. Каким бы черствым сухарём снаружи не выглядел Акутагава, внутри себя он постоянно, вот уже на протяжении этого мучительно долгого и сложного для всей мафии года, находился в состоянии терзающей его душу тревоги. Ему было невероятно тяжело это признавать, но уход Чуи давался ему гораздо тяжелее, чем всем остальным. Он переживал не только за отсутствие верного напарника под боком, но и за мрачную обстановку в коллективе. Да, эти блестящие улыбки, звонкий смех коллег из-за всех углов, порой так мешающий нормально работать, эти грандиозные пиршества в честь успехов мафии и её работников — всё это раздражало. Иногда до скрипа в зубах, иногда до ужасной мигрени, но как только смех стих, все знакомые и родные лица стали напоминать каменные маски, а все праздники и корпоративы больше стали походить на поминки по общему настроению; Рюноске понял, насколько в нём развилась потребность во всём том хаосе, что царил раньше. Прошёл год — Акутагава так и не оправился. Никто не оправился. Больше остального пугала безвыходность и неизбежность сложившейся ситуации. Чую ведь не изменить. Ему не объяснить, а если и попытаться, то не поймёт и, более того, даже слушать не станет. — Ты сам прекрасно знаешь, что нет. Я доверял вам, — голос Чуи дрожал, он кричал, и крик его словно разлетался по всей Йокогаме. — Вы были для меня всем! Хоть представляешь, каково мне было?! В суде, в тюрьме?! Каждый Божий миг осознавать, что собственная семья вышвырнула меня, как ненужную псину! Рюноске молчал. Его тело напряжено, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Он опустил голову: хотел отвлечься. Слова Чуи посыпались на него сплошным потоком будто стрелы. Каждая стрела настолько остра, что одним взглядом на неё порезаться можно. Каждый наконечник смазан отборным ядом — ненавистью. Той, что долго копилась внутри, со временем становясь всё токсичнее. С ней сливались обида, ярость, желание мести и отчаянное, слепое безумие, которое добавляло этой убийственной смеси особый шарм. В Акутагаву стрелял на поражение один из самых близких людей, а он не способен сделать ничего, кроме как подставить свою грудь под обстрел. — Молчишь, да? Значит, правда. Знаешь, по началу я верил, что это ошибка. Что я только присел на нары, а вы, моя любимая семейка, уже жопу рвёте, думая, как меня вытащить. Прошёл день, второй, третий… Месяц прошёл, — низкорослый парень уже хрипел, сорвав весь голос. — Надо мной издевались! Насиловали, били, я был вещью, понимаешь?! Никто из вас меня не спас. Как думаешь, каково осознавать, что люди, за которых ты жизнь готов был отдать, продали тебя, как последнюю шлюху, в угоду главному папочке, а?! Да я сдохнуть мечтал, только вот удавки не нашёл! Перед глазами вновь застелилась пленка. Был бы пистолет — он бы выстрелил. Всадил бы Рюноске весь магазин в голову, упиваясь алой кровью, что океаном растеклась бы по асфальту. Нет. Каждому члену Портовой Мафии. Всем до единого. Желание утопить Йокогаму в крови исполнителей поразило измученный разум. Но оно не казалось запретным и страшным. О нет — оно заводило Чую, распыляя в нём тайные чувства. Кажется, вообразив лишь расхреначенную рожу Акутагавы, которая больше на фарш походила, Накахара был готов взлететь в наслаждении. Чуе хватило пары секунд, чтобы трезвость молотком ударила по голове. Он резко дёрнулся вперёд, сбивая с толку бывшего напарника, а после цепкими пальцами выхватил пистолет из кобуры с молниеносной скоростью, так, что всегда бдительный Акутагава не понял сначала, что отпустил оружие, и отскочил назад. Поодаль от них, в подворотнях, завыл ветер, и в этом звучании стихии Накахара уловил, что нужно уходить. Нестись отсюда сломя голову, забирать Дазая, вещи и уезжать скорее из этого проклятого места. Ему до белого каления осточертела постоянная слежка, он устал вторить Мафии, что это конец. Печальный, в корне неправильный и нечестный, но всë же конец. Он не вернётся назад, никогда не простит. Когда-то давно, когда Чуя был ещё совсем мальчишкой, за душевным разговором Коë сказала, что глубокую рану могут нанести только самые близкие люди — остальные будут царапать душу да и только. Шестнадцатилетний Накахара, в силу возраста или нехватки жизненного опыта, не мог тогда понять смысл сказанного. И только сейчас, испытав предательство на собственной шкуре, он может принять всю болезненную правдивость еë изречения. — Чуя, прежде чем ты уйдёшь, — Акутагава разорвал тишину между ними, но тут же приступ кашля заставил его согнуться пополам. Хриплый, лающий кашель оглушал, эхом отражаясь от стен домов. Рюноске дрожащими руками вытащил что-то из кармана своего плаща и протянул Чуе. — На, возьми. Откроешь, когда сочтёшь нужным. Он держал аккуратно запечатанное, немного помятое письмо. От кого? Должен ли Чуя его забирать? Он не хочет хранить у себя хоть что-то связанное с Мафией, не хочет тащить за собой такой балласт. Но назойливое ощущение в животе, будто этот клочок бумаги чрезвычайно важен, толкает Накахару забрать письмо. Забрать, сохранить, упрятать в самый дальний угол своей новой жизни и вспомнить, когда «придёт время». Какое время? Чуя не собирается об этом думать, по крайней мере сейчас. Его тело бьёт тревогу, подсказывая, что без письма он точно что-то потеряет. Ослушаться себя он, впрочем, права не имеет. Выхватив послание и отскочив на два шага от Акутагавы, голубоглазый бегло осмотрел его, в надежде увидеть хотя бы отправителя.Ничего не заметив, Чуя убрал письмо в карман куртки и грозно отчеркнул: — Я говорил это Хигучи, но повторю снова. Если вы посмеете ещё хоть раз появиться в моей жизни, жизни Дазая, Анго — неважно, я убью вас. Всю Мафию, как котят, собственными руками задушу. Не испытываете моё терпение, не ищите меня… Не мешайте мне жить. — Иди домой, Чуя, — Акутагава опустил глаза вниз и замолчал. Чуя решил больше не говорить ни слова. Прежнее бешенство пропало с его лица, будто бы вечерняя прохлада вдруг остудила его кровь. Он сунул пистолет себе под куртку и кинул — как он надеялся — последний взгляд на бывшего друга. Брюнет стоял неподвижно, и было заметно, что весь он напряжён. На лице его играла какая-то непонятная и совсем ни к месту жалость. Чуя еë не просил, и от увиденного ему стало противно. Первый раз за всë время он почувствовал это по отношению к Рюноске. Даже когда он только пришëл в этот злосчастный закоулок, он испытал всë, кроме этого: злость, гнев, ненависть, обиду. Но противно от Акутагавы никогда прежде не было, вплоть до этого самого момента. Поправив пистолет под курткой, он вышел из подворотни на свет уличных фонарей без единого желания оглянуться назад.

***

— Дазай, все вещи собраны? Мы уезжаем сейчас же! Чуя захлопнул за собой входную дверь, испугав этим самым сидевшего на кухне Осаму. Он не хотел быть грубым, но другую интонацию просто не получилось взять: колющий всë нутро осадок от встречи с Акутагавой комом встал в горле. — Что? К чему такая спешка? — Осаму прошагал из кухни в комнату, где Чуя небрежно проверял документы. — Где ты был? — Неважно. — Важно. Я же вижу, на каком ты нервяке. Может, ты всë мне расскажешь, и мы… — Я же, блять, сказал, что это неважно! — Чуя хотел крикнуть, но опомнился, потому в голосе было слышно только нескрываемое раздражение. — Нам просто надо уехать сейчас, и всë — не задавай тупых вопросов «зачем» и «почему». Дазай присел на диван рядом с сумкой и стал наблюдать за вознёй Накахары. Он не знает, что с ним произошло, но решил что своими вопросами только усугубит положение. Чуя раньше никогда не был с ним так груб, разве что только в начале их знакомства, но сейчас всë по-другому. Сейчас у них иные отношения, поэтому грубость самую малость его задела. Звук застёгивающейся молнии разрезал комнату на две части, после чего Чуя застыл, задумчиво и с некоторой грустью уставившись в окно. Шатен следил за ним, пытаясь силой мысли заставить Накахару посмотреть на себя. Тот, ещё с минуту потупив в окно, опустил голову вниз и тяжело выдохнул, расслабляя всë тело. Дазай подметил, что он выглядел уставшим и измученным, будто эта встреча с кем бы то ни было истощила его, вытянув все жизненные силы. — Чуя, — окликнул парня Осаму. Его голос звучал обеспокоено. — Присядь. — Я же сказал, нам надо… — Накахара вновь начал закипать. Он отвернулся от окна, и по лицу Дазай видел, как он сдерживал себя, чтобы не сорваться вновь. — Пожалуйста, сядь со мной. Чуя, как под гипнозом, прошёл вперед и плюхнулся прямо Осаму в объятия. Тепло чужих рук, что обвило его шею, голову, согревало, и парень постепенно успокаивался. Дазай молчал, медленно поглаживая его мягкие волосы, крепче прижимая его к себе. Стоило губам легко коснуться макушки Накахары, как весь негатив, пережитый за сегодня, начал растворяться и уходить на второй план. Чуе так спокойно, он чувствует себя защищённым. Осаму исцеляет его, с ним он уверен в своей безопасности. Накахаре хочется слиться с ним воедино — он обхватывает его за талию, вжимаясь носом в родную, крепкую грудь. Слышать запах Осаму, чувствовать биение его сердца, его дыхание, ощущать его тёплое тело под своими руками — единственное, что приносит смысл его жизни, единственное, что ему нужно от своей жизни. — Прости меня. Я не должен был кричать, — вдруг пробурчал Чуя ему в плечо. — Ничего страшного, — Дазай не прекращал поглаживать его волосы и говорил так мягко и ласково, что Чуя был готов расплакаться от стыда. Как он посмел повысить голос на такое чудо? — Ты уверен, что нам стоит ехать сейчас? Может, отдохнешь? — Нет, Осаму, я в порядке. Мне кажется, стоит поскорее оставить это место и начать новую жизнь. Ту, — он приподнялся, договаривая уже парню в губы, — где есть только мы и никто больше нам не помешает. Нежный поцелуй оставил сладость на их губах, из-за чего разрывать его было так мучительно и неохотно, что Осаму даже разочарованно выдохнул, стоило Накахаре отдалиться от него. На лице у Чуи вдруг отразилось замешательство. Он долго и пристально разглядывал Дазая, явно чего-то не понимая. — Что-то не так… Ты… ты постригся, что ли?! — вскрикнул он наконец, заметив явное отсутствие пышной шевелюры на чужой голове. — Да, — Осаму смущённо потёр теперь уже бритый затылок и виновато увёл глаза в сторону. — Не нравится? Я подумал, что изменения во внешности сыграют нам на руку. — Ты что! Конечно нравится, ты… ты выглядишь просто шикарно. Короткие волосы так подчёркивают твои, — продолжая говорить, Чуя прикоснулся пальцами к его лицу и очертил большим пальцем небольшую линию, — скулы и твой миленький подбородок. Кажется, я влюбился в тебя ещё раз. — Пойдём к машине, балбес, — Дазай засмеялся, быстро чмокнув Накахару в нос. Пришла пора покинуть Йокогаму.