Не по понятиям

В тот день после случая на балконе парни больше не разговаривали. Чуя заперся в спальне, сел на край кровати, поджав коленки к груди, и просидел так до самого рассвета. Он боялся шевелиться, боялся, что это страшное, отвратительное помутнение снова вернётся, боялся, что опять причинит вред Дазаю, себе. Он был истощён, голова была мутной, казалось, что для восстановления он должен проспать суток двое, не меньше. Но Чуя не позволял себе уснуть. Только когда долгая, мертвецки тихая ночь отступила и тьму разрезали первые солнечные лучи, он, сильно дрожащий, свернулся на самом краю кровати и позволил себе отдохнуть, не зная, что приготовил ему новый день. Чуя и подумать не мог, что проживание с Дазаем под одной крышей окажется для него невыносимо тяжёлым испытанием. Его рутина превратилась в постоянные прятки, ведь почти каждый раз, когда он попадался Осаму на глаза, тот находил к чему придраться. Чуя только и успевал отбиваться от его постоянных нападок. Поводы для очередных перепалок, впрочем, были высосаны из пальца. Дазая будто подменили: таким Чуя его никогда не видел. Теперь после любого действия Накахары его одаривали ледяным, безразличным взглядом, и порой даже слова не были нужны, чтобы парень растерялся и поспешил удалиться куда подальше. В какой-то момент он уже не понимал, что лучше: когда Осаму его игнорирует или когда язвит. Чуя также не понимал, к чему Дазай вёл свой спектакль, но одного он добился точно. Каждый день голова Накахары была забита мыслями об их ссорах. Спасение он находил только в побеге на улицу. По пути из магазина он обычно заскакивал в маленькую забегаловку рядом с домом, заказывал дешёвый, отвратительный чай, больше походивший на крашеную воду, и, забывая про окружающий мир, погружался в себя. Внутри он отыскивал огромную обиду, которая почему-то скрывается и не хочет себя проявить вместе со всем сопутствующим букетом чувств от печали до злости. Чуя очень хотел бы разгрузиться наконец-то от всего того, что было накоплено за последнее время. Он переживал, что вновь его застоявшаяся агрессия как-то проявит себя. Уж лучше разрыдаться и повыть в пустоту, чем в один момент опять распустить руки. Обида хранила в себе ещё одно очень важное чувство — страх, который под ручку шёл с другом-отрицанием. «Дазай же хочет расстаться со мной? — шептали они изнутри. — Мы же столько пережили вместе, это бессмыслица!» От подобных рассуждений рано или поздно начинала болеть голова, и лишь со временем Чуя, пока окончательно не сошёл с ума, смог найти спасательную палку, которая вытягивала его к спокойствию. «Дазай никогда не был полностью честен со мной. Если Куникида специально меня не запугивал, то в прошлом Осаму явно есть объяснения нашей проблемы», — подытоживал Чуя, допивая остатки чая и оставляя открытым вопрос о том, как же всё-таки об этом прошлом узнать. Вскоре Накахаре пришлось лишиться кровати, а с ней и нормального сна. Одной ночью Осаму ворвался в комнату, грозно высказав своё недовольство по поводу их общей, но оккупированной Чуей спальни. — Ты со своим ростом больше пригоден для дивана, — буркнул тогда Дазай, по-хозяйски развалившись на всю ширину кровати, чуть ли не выталкивая из неё засыпавшего Чую. Тот, не желая нарываться на неприятное продолжение и уже изрядно устав, послушно забрал подушку и удалился прочь, закрыв за собой дверь. Затёкшие от жёсткого, совсем не пригодного для сна дивана мышцы никак не привыкали к мягкости постели. Оставшись один, Осаму в очередной раз потянулся, стараясь поскорее уснуть, чтобы заглушить совесть, которая уже отчаянно прогрызала свою клетку и стремилась наконец покончить с разрушающей его личностью. Остатки рассудка нападали на бесчувственную тварь, что взяла Дазая под контроль, только в одиночестве. В компании Чуи она питалась его эмоциями, наслаждаясь тем, как бедный партнёр всё больше пропитывается отчаянием и разочарованием. Ей нужно наиграться, а конец у её игр один — сломанный, брошенный Дазай, который выгнал из своей жизни любимого человека; который, перед тем как прогнать, превратил его жизнь в настоящий Ад. В итоге она как ни в чём ни бывало вновь скроется в тени, упиваясь тем, как Осаму рвёт на части от ненависти к себе, ломает от боли разбитого сердца, как он вновь наказывает себя за каждую гадость, которую когда-то сказал. Эта тварь знает, что шоу вот-вот подойдёт к феерическому концу. Надо лишь ещё немного защитить себя от надоедливой совести. Дазай страдал. «Да пусть катится к херам эта кровать», — первое, о чём он подумал, проснувшись рано утром. Тихо выйдя из комнаты, он добрался до ванной мимо спящего Чуи, который мелко подрагивал, укрываясь тоненьким покрывалом. Внутри всё с болью сжалось, к горлу подкатил тошнотворный ком, а руки внезапно зажгло так, словно их отхлестали крапивой. Дазай знал это чувство, пытался прогнать его из воспоминаний, но такое так просто не забывается. Он забежал в ванную, закрыл на замок дверь и, хватаясь за волосы, медленно сполз на пол. Агония постепенно поглощала его, беззащитного Дазая, которого ткнули лицом в побочки собственных злодеяний. Он чувствует, что падает в пропасть. В бездонную чёрную яму, откуда, как он думал, окончательно выбрался только недавно. Дазай неосознанно поднялся и опёрся руками на раковину. Волосы склеились от пота и свисали на лицо, прикрывая глаза. По ту сторону зеркала на него смотрел урод. Монстр, который засел где-то внутри, под кожей, и чей силуэт мелькает в отражении глаз, показывая, мол, вот он! Здесь! От него надо избавиться, его надо вынуть, пока он не натворил больше зла. Дазай схватил бритву. И замер. Блеск лезвия на мгновение захватил его внимание, избавляя от страха, от невыносимого желания, от мыслей в принципе. И чем дольше Осаму рассматривал станок, тем больше успокаивался, собирая остатки самообладания. Его взгляд медленно перетекал от страшных шрамов на бледной коже к сияющему лезвию. Раньше оно вдохновляло Осаму, представлялось наградой, которую он действительно заслужил. А сейчас ничего, кроме острого куска металла, он не видел. Лёгкое замешательство заставило его провести пальцем вдоль острого края. Порезался. Острая вспышка боли, которая исчезла так же быстро, как и появилась, повергла Дазая в шок. Он в ужасе швырнул бритву в стену так, что сменная кассета отлетела куда-то под раковину, и внимательно уставился на свежую ранку, из которой стремительно проступала кровь. Он впервые за долгие годы почувствовал, как причинил себе боль. Пустяковый порез вдруг заставил Осаму за себя испугаться. Он умылся, заклеил палец пластырем и вышел из ванной, оставляя за дверью всё желание навредить себе.

***

Дома тихо и скучно: все дела переделаны, все мысли передуманы, все нападки со стороны Осаму вытерпены. Каждый вечер теперь похож на попытки бесцельного существования с мечтами поскорее заснуть и закончить ещё один бессмысленный день. Чуя сидит и вертит в руках ещё ни разу не тронутую книгу, которую купил в Йокогаме, и никак не решается открыть её. Вроде хочется, а вроде нет. Он чувствует, как тоска с каждым днëм изматывает его всё сильнее и до такой степени, что решение самых простых вопросов для него уже кажется непосильным трудом. Чуя много раз думал над тем, чтобы первым пойти на контакт, вспоминая, что они с Осаму взрослые люди. Однако постоянно при появлении такого порыва Дазай его на корню обрубает одним своим недовольным, противным видом. Тут не то что говорить — даже смотреть на него не хочется. И тогда Чуя в очередной раз теряет возможность вылезти из этой ямы полной беспросветной скуки. Делать в их квартире и правда нечего, можно разве что наворачивать круги по гостиной или раз за разом мотать туда-сюда все восемь каналов, которые позволяет им их кабельное. Рингтон мобильного раздался слишком неожиданно и громко, отчего Накахара даже подпрыгнул на месте. Надпись «Неизвестный номер» сначала слегка напугала. Вспомнив, что на новом телефоне кроме контактов Куникиды больше никаких и нет, Чуя немного успокоился. Немного посомневавшись, он всё-таки снял трубку и, услышав давно знакомый голос, сразу повеселел. — Чуя, здравствуй, Это Анго. Звонил тебе на старый номер — он недоступен. Я сразу всё понял и решил связаться с Агентством, — адвокат немного прокашлялся и как-то тоскливо вздохнул. — У тебя всё хорошо? Обустроился на новом месте? Бинго! Из всех вариантов того, кто бы мог позвонить в такой час, выпал наиприятнейший. Чуя успел даже про мафию подумать, а про Анго забыл, из-за чего внутри неприятно кольнула совесть. Они давно уже не связывались. Чуе подумалось, что пора навёрстывать упущенное, и он мысленно приготовился к долгому душевному разговору. Так всё и случилось. Накахара как на духу выдал всё, что произошло с ним за последние месяца, все переживания, все трудности, которые были до; успел даже поругать себя за то, что сам долго на связь не выходил. Было приятно вот так поделиться чувствами с тем, кому действительно можно было доверять. Про Дазая, кстати, он умолчал. Их конфликт лежал внутри неподъëмным грузом, придавливал к земле и высасывал все его жизненные силы. Сейчас ворошить его не хотелось. Накахаре уже стало легче. Анго как будто почувствовал с другого конца Японии, что другу нужен был этот звонок, и дал его Чуе как глоток свежего воздуха. Дал такую необходимую отдушину, без которой он бы зачах, позвони Сакагучи на минуту позже. — Это всё хорошо, Чуя, хорошо, — Анго сделал небольшую паузу, — а сейчас вы там как с Дазаем? Не ругаетесь? В конце адвокат пустил непринуждённый смешок, отчего у Накахары всё перевернулось внутри. Ему смешно вовсе не было. — Хах, да… да всë отлично! — Чуя аж скривился от наигранности в своём голосе. — Живëм тут вот, понимаешь ли, горя не знаем… Чересчур нервный смешок в конце выдал его с потрохами, что, конечно, не смогло скрыться от проницательного Анго. Одного серьёзно сказанного «Да правда, что ли?» хватило, чтобы прекратить ломать комедию. Чуя не хотел слишком детально вдаваться в подробности, да и жаловаться на Осаму тоже в перспективе звучало как-то неправильно, но рассказать в общих чертах пришлось, аккуратно обозвав всё натянутыми отношениями. Получив слова поддержки и попрощавшись с другом, Чуя скинул вызов. Стоило ему только повернуть голову, как каждая его мышца напряглась. В проходе тучной тенью стоял Осаму, готовый вот-вот напасть, словно какой-нибудь хищник, заставший свою добычу в самый удачный момент. Их глаза встретились, и Чуя мог бы поклясться, что видел, как у Дазая там чертики пляшут, и явно не к добру. Наверняка сейчас снова прицепится, как клещ, и не отстанет до тех пор, пока не высосет из него все, что он только успел восполнить. — Кто звонил? Немыслимо, но Осаму сумел вложить в эти два обычных слова, в этот коротенький вопрос весь негатив, который можно было придумать. Чуя сразу незаметно поморщился от того, как заискивающе-неприятно это прозвучало. Произошло страшное: он не понял подтекст, а это означает, что придётся импровизировать, снижая тем самым шансы на победу в их маленькой схватке. Он порядком устал, поэтому решил не огрызаться сразу в надежде, что это закончится как можно скорее. — Анго. Решил узнать, как я, вот и позвонил, — Чуя сразу решил пресечь последующий вопрос. — Ты чего-то хотел? Осаму потупил взгляд несколько секунд, видимо загружая свой головной компьютер в попытке отыскать то, чем бы и на что побольнее надавить. — Ах да, Анго, — Осаму задумчиво коснулся подбородка, — помню такого, да, ты говорил что он славный, помню-помню. — К чему ты клонишь? — Приятно, наверное, излить душу другу, — Дазай продолжал игнорировать вопросы, вальяжной, медленной походкой проходя в центр комнаты, следуя понятной только ему траектории. — Вы с Анго, наверное, такие хорошие друзья, раз всё обсуждаете друг с другом. Давай, рассказывай: что он тебе посоветовал насчёт меня? Чуя аккуратно поднялся с дивана и устало подошёл к Осаму вплотную, чтобы хотя бы попытаться не выглядеть сейчас слишком уж уязвимым. Он начинал закипать. Его выводили из себя не действия Осаму, не его насмешливый взгляд и даже не колкие слова. Бесило то, что Накахара начал понимать причину, почему тот ведëт себя так. — Ну да, мы друзья. Тебя это смущает? Чуя изогнул бровь и посмотрел на парня с вызовом. Вдруг появилась уверенность в том, что сегодня он наконец сможет поставить Осаму на место, благо козыри в рукаве имеются. — Конечно друзья, его-то ты вряд ли душил. — Осаму, прекрати немедленно этот цирк! — он рыкнул это слишком громко, но вовремя взял себя в руки. Накахара резко выдохнул, опустил голову вниз, а когда поднял, то на лице уже играла хитрая усмешка. — Знаешь, я, походу, понял, в чём твоя проблема. Чуя подошёл в Осаму ещё ближе и ткнул его пальцем в самый центр груди. Ему не могло показаться: Дазай стушевался, и вся былая уверенность превратилась в обычную маску. — Пф-ф, и в чём? — Осаму сохранил прежнюю интонацию, но теперь звучал немного напряжённо. Видимо, понял, что нападают теперь оба. — Давай же, не томи, рассказывай. — Не делай вид, будто не знаешь, какие отношения ты копируешь, — на этих словах танцующие ранее в глазах Осаму чёртики перепрыгнули к Чуе. — Прекращай вести себя со мной как со своими бывшим, я долго терпеть не стану. Осаму замер, и время вокруг него словно тоже остановилось. Его безразличная маска с треском раскололась и рухнула, наконец обнажая его реальные эмоции. Он молчал, широко раскрыв глаза. Его вид был скорее напуганным, чем удивлённым. Будто его закинули в одиночку сражаться в самый эпицентр бойни, не выдав ни защиты, ни оружия. Он обречённо смотрел на Чую, который каким-то образом добрался до сути и обнажил Осаму перед собой. Мысли в его голове судорожно перепрыгивали друг через друга, смешиваясь в один сумбурный комок: «Как? Откуда он про него узнал? Догадался? Рассказали? Нет. Куникида не мог так просто взять и рассказать ему о моём прошлом. Что?! Что мне делать?» События минувших лет начали всплывать в памяти одно за другим. — Осаму, я просто хочу поговорить! Не начинай… — Осаму, пожалуйста… я ненавижу, когда ты пьян. Чужие слёзы, дрожащий голос. Руки, что тянутся к лицу Дазая в надежде остановить весь этот кошмар, образумить его. —Дазай, чего ты добиваешься? —Мне уже надоели твои выходки. Отчуждённый взгляд. Пропала дрожь, пропали чувства. Почему он ещё здесь? — Ты мне противен. Убирайся, я не хочу тебя видеть. — Нам не о чем разговаривать. Ищи себе другого идиота, который будет терпеть все твои загоны. Он ушёл. Его голос, грубый и решительный, ясно дал понять, что это конец. Он не вернётся. Каждое воспоминание, каждая картинка, что Дазай так отчаянно пытался стереть, всё сильнее и сильнее распаляли его гнев. Однако жгучая алая смесь сталкивалась с другой, не менее сильной эмоцией, что сейчас также брала Осаму под контроль. Тревога тяжёлым молотом била по нервам, вытаскивая на поверхность всё новые и новые страхи. «Он уйдёт! Чуя точно уйдёт, я знаю… я чувствую! Нет! Нет, он не может уйти! Чуя… не оставляй меня…» — описывая свои мысли, Дазай мог сравнить себя с утопающим, от которого отвернулись спасатели. Не в силах принять решение, он дал своим чувствам волю творить всё, что им вздумается. Чуя же всё равно покинет его, так зачем стараться? — Чего молчишь, Дазай? — спросил Накахара, который всё это время не сводил с него пристального взгляда. Несмотря на то, что на лице Дазая и мускул не дрогнул, в глазах Чуя умело различил все его волнения. — Неужто я угадал? — Замолчи, — Осаму опустил голову и сжал кулаки, сдерживаясь из последних сил. — Замолчи? Серьёзно? Когда я просил тебя завалить ебало, потому что уже затрахался с твоими концертами, ты… — Хватит! Заткнись! — Дазай закричал и чуть ли не вжал Чую в ближайшую стену, врезаясь кулаками по бокам от него. — Ты ничего не знаешь, Чуя, — его безумные глаза беспорядочно метались по лицу напротив. — Тебе не стоит лезть ко мне в голову, понял? — Ты же понимаешь, что… — Рот закрой! — перебил он, после чего ударил ладонью по стене, всё ещё грозно нависая над Накахарой. — Моё прошлое здесь ни при чём. Дазай напоследок задержался на лице Чуи. Тот молчал и был абсолютно спокоен, словно уже сделал определённые выводы и не видел больше смысла в продолжении. Осаму тотчас поспешил удалиться из комнаты, понимая, что больше не сможет сдерживаться. Уже на выходе его остановил голос: — Значит, ты просто мудак, Дазай. Проигнорировав чужие слова, Осаму ушёл в спальню, закрыв за собой дверь, и обессилено упал на кровать, уставившись в потолок. Так он пролежал до полуночи, абсолютно не двигаясь и ни о чём не думая, как выпотрошенная тряпичная кукла, которую выбросили за ненадобностью. Или будто его измученному телу понадобилось время восстановиться от эмоциональной перегрузки. Спустя время, когда Осаму уже почувствовал, как затекла спина, он медленно приподнялся с кровати, ощущая, как постепенно оживает. Мысли начали возвращаться одна за одной, вскоре уже несясь огромным снежным комом. Но они уже ничего в нём не пробуждали и только требовали, чтобы их наконец распутали. Дазай окончательно встал, через боль попытался распрямиться и, по пути захватив с собой стул, который когда-то закрепил за собой функцию вешалки, вышел на балкон. Холодный воздух остужал голову и располагал к размышлениям. Осаму развернул стул спинкой к окнам, сел, откинувшись на шершавую стену, и на ощупь потянулся за пачкой, спрятанной от Чуи в одном из старых цветочных горшков, что остались от хозяина. Закуривая сигарету и рассматривая звёздное небо, Дазай с горечью приходит к выводу, что это конец. Чуя прав: история повторилась точь в точь, как пару лет назад. И он не сомневается в том, что со дня на день Накахара соберёт вещи и покинет его, что, впрочем, будет полностью справедливым и здравым решением. Осаму знает, что Чуя достоин большего — человека, который не будет причинять ему боль, будет любить и оберегать его. Дазай же последнее время делал всё с точностью наоборот. Противная, едкая ревность уколола его сердце. Он уже чувствует, как жизнь вновь становится сплошной непроглядной тьмой, которая без сожалений поглотит его, как только Накахара исчезнет. Дазаю кажется, что это самый главный его кошмар. И как бы он ни хотел удержать Чую рядом, извиниться, исправиться, рассудок подсказывал, что он не сможет вести себя как прежде: подонок, что прирос к нему изнутри, не позволит ему раскаяться. Он продолжит отравлять Чуе жизнь и довёдет начатое до конца. В принципе, почти довёл. Так Осаму просидел до утра. Он раз за разом проживал в воспоминаниях свою счастливую жизнь рядом с Чуей, и вдруг ранние солнечные лучи, упавшие на его лицо, посеяли в сознании Осаму крохотную надежду. Возможно, появился шанс, за который нужно зацепиться, собрав всё своё желание и силу. Однако одному Дазаю не справиться. Он вбежал в спальню, впопыхах надевая на себя первые попавшиеся брюки, кофту, параллельно выискивая глазами телефон. «Блять, придурок, ты зачем его в зале оставил!» — Дазай тысячу раз обругал себя за такую рассеянность. Его новорождённый план был на грани срыва, но Осаму решил идти до конца. Практически бесшумно он открыл дверь, придерживая её пальцами, чтобы избежать скрипа. Осторожно, как мышь, ступая по полу, Осаму мысленно проклинал их старую квартиру. Остановившись перед проходом в зал, он прислушался. «Слава богу, Чуя ещё спит», — Дазай не нашёл никаких признаков пробуждения и медленно вошёл в комнату, попутно следя за мирно спящим Накахарой и выискивая телефон. После стольких дней, проведённых в своеобразном заточении, выйти на улицу было непривычно. Осаму как будто даже забыл, как правильно нужно передвигаться вне стен дома. Прохладный ветер врезался в лицо миллионом маленьких иголочек и тут же украсил лицо розовым румянцем. Осаму не спешил отходить далеко от дома, благо какие-то частички рассудка в нём сохранились, и он посчитал, что разгуливать по всему городу может оказаться довольно опасной затеей. Медленно прогуливаясь по району, он настойчиво пытался собрать мысли в единую кучу, попутно надеясь, что мороз отрезвит его разум и поможет сосредоточиться. Фиксироваться на нужном помогал телефон, который Осаму вертел в кармане куртки. Не став долго тянуть, Дазай зацепился взглядом за ближайшую лавочку, неспешно к ней промаршировал и одним рукавом стряхнул с неë пушистый снег. Гудкам не пришлось раздаваться долго: пунктуальный Куникида всегда брал трубку практически молниеносно, словно телефон у него всегда приклеен к уху. Осаму в тысячный раз позабавился этим и поймал себя на мысли, что скучает по другу. Обменявшись с Доппо любезностями — естественно, не без саркастической подоплёки, — Осаму сделал голос серьёзным, и собеседник это сразу же уловил, понимая, что Осаму позвонил не просто так. — Ты всё ему рассказал, — Дазай не стал заходить издалека. — Зачем? Я никогда не хотел его в это втягивать. Из трубки послышался вздох, и перед Осаму сразу предстала картинка, как Куникида поправляет очки. Дазай ни в коем случае не напирал, не обижался. Просто, когда понял и соединил в голове две детальки пазла, он подумал, что Куникида, как косвенный участник всего этого, поможет разобраться и встать на путь исправления. Дазай на самом деле уже и так почти дословно знал всё, что может ему сказать Доппо. Так бы сказал ему любой, кто хоть немного наслышан о печальном прошлом Осаму. Да и он сам уже тысячу раз говорил себе эти слова, но, пока это всё не выскажут ему прямо в лоб, толку не будет. Вот Дазай и надеялся получить своеобразный пинок под зад, после которого шестерёнки в голове опять начнут работать по-нормальному. Осаму себя знает, и иногда становилось мерзко от того, что самого себя заставить что-либо сделать, принять какое-либо решение или дойти до правильных мыслей он не в силах; обязательно нужно, чтобы кто-то надавил на рычаг. — Зачем рассказал? Ты дурака из себя не строй, — Осаму безумно не хватало этого по-учительски упрекающего тона. — Раз ты звонишь с таким вопросом, значит, видимо, правильно сделал, что рассказал, — Куникида выждал паузу, ожидая, что друг начнёт пререкаться, но этого не случилось, поэтому он продолжил уже более низким, словно поникшим голосом: — Что ты натворил? — Я мудак. Осаму прошибло со своих слов; оказывается, действительно было нужно произнести это вслух, чтобы осознать истину. — Я не знаю, что я делаю и почему. Я понимаю, что Чуе плохо из-за меня, я вижу, как он сходит с ума, — Осаму осëкся, посчитав, что упоминать тот случай на балконе будет лишним, — но не знаю, как перестать. Понимаешь, я начинаю, раскаляюсь, и потом по тормозам дать уже поздно, да и не получается у меня… — Нет, Дазай, я тебя не понимаю, — Куникида вдруг сделался злым. — Ты хоть осознаёшь, что для такого, как ты, встретить такого, как Накахара, — это как куш сорвать? Просто вспомни, что он для тебя сделал и делает до сих пор. Честно, я бы давно свалил, а он нормальный жизнью ради тебя, эгоиста, жертвует. Ты ему по гроб жизни обязан, а ведëшь себя несложно представить как. На твоём месте я бы побоялся, что он уйдёт. — Я боюсь, Куникида. — Нет, не боишься, придурок, — Куникида будто хотел дать ему подзатыльник через телефон. — Я очень хочу зарядить тебе по загривку, но мозгов в твоей башке и так мало. Ты хочешь, чтоб он ушёл, ведь так будет легче, я прав, Дазай? Дазай молчал. Впрочем, его ответа и не требовалось. — Пра-ав, конечно прав, я же тебя, дурака, знаю! Если он уйдёт, можно опять себя зачмырить, начать беспределить, будет повод себя убить, в конце концов! — Куникида знал, на что давить, и не думал останавливаться. — Это же легче, чем измениться, да, Дазай? — Куникида, я… — Осаму хотел было что-то ответить, но ему не дали. — Нет, Дазай, сейчас говорю я. Если ты плевал на всё, что сделали для тебя Чуя, Агентство, да даже чёртов Фёдор, как бы это странно ни звучало, то вперёд! Желаю удачно скатиться на дно и не отбить задницу! — Куникида вдруг прервал свои красочные описания и грозно добавил: — Реши уже, кто ты: неисправимый подонок или тот, кто найдёт в себе силы измениться. В трубке на минуту повисла тишина. Куникида терпеливо ждал ответа, а Дазай переваривал услышанное. Наконец, тишина прервалась. — Спасибо, Куникида. — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Я знал, что не ошибся с номером. — Удачи, Дазай. Не допускай ошибок, которых не исправишь. Осаму сбросил вызов, и голова тут же остыла. Удивительно, что столь ясная и прозрачная мысль доходила до него так долго. Но как же перебороть себя? Вдруг накатил стыд, огромной волной придавливая его к скамейке. В горле засаднило, и Дазаю стало настолько мерзко от самого себя, что подступила тошнота. В голове вдруг начали картинками всплывать все их ссоры, все перепалки, зачинщиком которых был Дазай. Он вспомнил тот их разговор, с которого всё началось. Осаму на самом деле не видел Накахару виноватым в нём, не упрекал за его точку зрения. Корень проблемы был в том, что Чуя этим острым вопросом задел то, что сам Дазай трогать не любил, и это тяжёлым обухом ударило по его и без того больной голове. Назови плохого плохим, и только самый больной подтвердит этот факт и будет гордиться. Признаться честно, Осаму тогда совсем не был готов к таким разговорам. Он и думать уже забыл о том, кем был раньше, что делал и как зарабатывал себе на хлеб. Забыл о тюрьме и обо всём, что там происходило. Дазай наслаждался жизнью, нежась в своём нереальном, иллюзорном восприятии, и именно в этот момент Чуя ударил его колючей плетью реальности, напомнил о том, из чего состоит всё его нутро. В тот момент только что выстроенная ровная пирамидка из наконец упорядоченных мыслей рухнула, рассыпалась на мелкие крупицы, долгожданное равновесие нарушилось — и наступил хаус, исключающий из головы любую рациональность. Сейчас Осаму нужно ещё полчасика, чтобы освежиться, догулять с этими мыслями, а затем он наконец пойдёт домой пытаться развязать этот клубок, который он сам же и запутал. Осаму, как маленький ребенок, бродил по оживлённым улочкам, восторженно рассматривая украшенные витрины, людей, спешивших на работу, проезжавшие машины различных марок. Чтобы привлекать меньше внимания, он, как и многие прохожие, надел чёрную маску и старался время от времени успокаивать собственное возбуждение, чуть опуская голову. Долгожданное чувство свободы, к которой он так стремился, заставило насыщаться каждым мгновением, проведённым вне стен квартиры, запоминать каждую мелочь вокруг — одним словом, по максимуму использовать эту редкую возможность, которую Дазай сам себе предоставил. С одной стороны, конечно, он понимал, как инфантильно вот так вот убегать, когда вся страна ищет тебя, а с другой, если бы он не вышел сегодня, то в их квартирке бы рано или поздно лежали два холодных трупика. «Наверное, цени я свою свободу тогда, те люди из участка были бы живы», — пронеслось в голове, и Дазай вдруг понял, в чём была одна из главных его ошибок. Подросток из прошлого, который рано сбежал из-под родительского контроля и встал на путь разбоя и криминала, который не нёс наказаний за свои преступления, ведь его так или иначе отмазывали от ответственности, просто начал воспринимать свободу как должное, как что-то неважное, что уже наскучило. И такое отношение в итоге привело к необратимым последствиям. Таким, что теперь Осаму, будучи уже не за решёткой, всё равно лучше сидеть дома ещё несколько лет. И под стать своим рассуждениям Дазай обратил внимание на дорогу, по которой медленно ехала патрульная полицейская машина. Как назло, она остановилась в паре метров от парня, и вскоре из салона вышли два невысоких полицейских. Дазай весь сжался изнутри, хоть внешне и постарался сохранить спокойствие. Полицейские остановились у входа в неприметную булочную: видимо, решили взять себе перекус. Тот, что был постарше, отправил молодого коллегу за покупкой, а сам прислонился спиной к витрине и наблюдал за машиной, иногда поглядывая на прохожих. Осаму будто резанули по лицу, когда он, проходя мимо, почувствовал на себе чужой взгляд. Мозг быстро генерировал сценарии дальнейших событий и уже прикинул несколько путей отступления, однако полицейский так и остался на месте, ожидая своего коллегу. «М-да, если бы я в первую свою вылазку попал обратно за решётку, было бы забавно», — подумал Дазай, а после судорожно вдохнул в попытке успокоить сильное сердцебиение. Неприятная встреча выбила его из равновесия, и от желания гулять ничего не осталось. Путь к дому он проложил через дворы: подальше от лишних глаз, да и быстрее. Осаму хотелось поскорее увидеть Чую и поговорить с ним, даже если сам Чуя этого не захочет.

***

Чуя проснулся от боли в спине. Спать на жутко узком диване оказалось удовольствием не из приятных. «И как Дазай на нём умещался?!» — ругаясь, Чуя перевернулся на другой бок, кряхтя, как старый дед. В лицо било беспощадное солнце, отчего он зажмурился, пытаясь загородиться от него рукой. Чуя медленно сел и прислушался: в квартире тихо. Он потянулся, размял плечи, ощущая тянущую боль в мышцах. Ужас, он только что проснулся, но уже устал. — Чёрт, да на полу удобнее спать, чем на этой развалюхе, — пробурчал Чуя, поднимаясь с дивана. Взяв со стола телефон, он посмотрел на время. Без пятнадцати десять. Довольно поздно для Накахары, но сегодня ночью он долго не мог уснуть. Противные мысли лезли в голову, и только к часу ночи их удалось одолеть. Чуя вышел из комнаты и хотел было пойти умыться, но открытая дверь в спальню заставила его на мгновение остановиться. «Он разве не запер её вчера?» — подумал Чуя, но, решив не заострять на этом внимание, продолжил следовать своему плану. Холодная вода освежила разум и подбавила бодрости. Утро началось в тишине, пусть и с больной спиной — это не могло не радовать. Выходя из ванной, он вновь бросил недоверчивый взгляд на открытую дверь. Внутри зародилось непонятное предчувствие, к которому Чуя упорно не хотел прислушиваться. На кухне он налил себе воды. Одолев сухость и поставив стакан, Чуя вдруг всмотрелся в обстановку прихожей. Что-то непонятное насторожило его, а ответ он искал, судорожно бегая глазами по вешалке, полу. «Стоп… а где?» — не понял Чуя и замер. Его глаза с опаской расширились, он медленно вышел в коридор, осторожно спрашивая: — Дазай? Ответа не послышалось. «Может, он спит?» — Дазай? — громко переспросил Накахара. Тишина в квартире вдруг натянулась металлической струной, готовой порваться от напряжения. Чуя молниеносно ворвался в спальню. Пустую, холодную спальню. — Блять, Дазай! — рыкнул он, в панике оглядывая маленькое помещение. Ничего, кроме домашних штанов и футболки, валявшихся на полу, он не нашёл. Подлетев к балкону, Чуя обнаружил лишь открытую пачку сигарет и стул посередине. «Кретин, где же ты… Так, телефон! Телефон… где же…» — судорожно перебирая мысли, он в растерянности похлопал по карманам и, выругавшись, метнулся в зал, хватая его со стола. Гудки тянулись невыносимо долго. Раз за разом набирая контакт, он не получал ответа.