Ma Femme

любовь порождает страсть ...

Горько-соленые слезы истекали по щеках сами по себе. Как же он мог, как посмел поднять голос на ту, которая практически подарила ему жизнь, научила жить заново, забыв обо всех проблемах и невзгодах. Катерина приехав к Лидии, сразу же известили хозяйку, дабы не попало этим несчастным на ночь глядя, от такой помещицы, как мадам Шефер можно ожидать все что угодно. Она же встретила её, проводила в гостиную и предложила выпить кофе, кой не помешал для той, которая собственно и собиралась отправляться в царство Морфея. До чего же плакалась юная особа, обосновав свои страдания так. — Я не могу так жить более, — её голос был тусклым. Говорила так, будто ей обрезали крылья беспощадно, выбросили в грязь. — Нынче же поругалась с Григорием, вновь взялся за старое, выпил лишнее и накричал на меня, обвинив во всех проблемах. Разве любящие мужья так делают, Лидди? — Дорогая, — начала свою речь мадам Шефер. — Григорий хоть и бывает резок в своих решениях и чересчур жесток, но никогда тебя в обиду не даст. Накричал, случилось что-то, знатно разозлила выходка того или иного холопа, а уж учудить что-то, так мастера во все руки. — пауза. Повисла тишина в гостевой комнате Лидии Ивановны, через несколько секунд вновь продолжила свою речь. — Не бери близко к сердцу, и отъезд твой не поможет ни ему, ни тебе. Вы будете оба страдать, подумайте о вашей дочурке. Уж кто-кто, но Аннушка этим довольна не будет никак. Вы никак не осознаете, что чувствует трёхлетний ребенок, ведь они ещё чисты нас, и за грехи родителей не должны отвечать. Червинская резко задумалась. У них действительно подрастала дочурка, коей от роду было всего лишь три годика, кроме того полностью осознав то, что долго злиться на своего супруга не может. Она любит его до безумия, до трясучки, хоть и бывает таковым. Ещё немного посидев, успокоившись, поправив свои измятые складки и ушла в главный двор имения Шефер. Сев в свою карету приказала трогать обратно в Червинку, туда где пережила многое: от рождения своего и до рождения своей дочурки.

***

Григорий восседал в курительной, вдыхая сладкий дым опиума. Он чувствовал себя виноватым, не спорит здесь никто. Эта комната была пропитана самим запахом дыма и алкоголя, его голосом и воспоминаниями, которые впечатались в те стены сами по себе. Как же любил её Червинский, не передать одними словами. Им завидуют не только в Нежине, но и вся губерния. От зависти многие говорили, что проживут только год, но оказались не правы: за те годы их чувства окрепли, родилась дочь Анна, названа которая была в честь своей бабушки, кою любили её родители. Катерина приехав обратно домой, сразу же пошагала в курительную, зная, что только там может находиться муж. Войдя в ту комнату, мадам застала такую картину: сидящего мужа в кресле, облаченный в халат на котором было расписано множество узоров, запах этого дыма и алкоголя, и закрытые глаза своего мужа. — Гриша, — первая нарушила эту тишину, повисшая в той комнате. — Я же ведь просила, не кури эту дрянь. Тебе так сложно меня послушаться? Червинский усмехнулся, прикинувшись, что не слышит её. Он слышал прекрасно, как зашла, услышал голос и этот запах роз. Для начала хотел хорошенько понервировать свою супругу, а уж после ... — А мне уже все равно, Катенька, — смотря куда-то вдаль молвил Червинский. В голосе слышалась какая-то грусть, что-то на подобии тревоги. После его слов Китти скинула свои перчатки и выбросив их на пол подошла к нему, садясь перед ним на коленях. Она практически находилась меж его ногами, ему было уже тесно в той одежде, с нетерпением хотелось напомнить своей драгоценной жене, что не отпустит никуда и никогда более. Он любит её, лелеет. — Дурак, — берет его ладонь и проводит по своей щеке. — Куда же уйду от тебя? Скажи мне ... Червинская поцеловала тыльную сторону ладони, продолжая водить по своему лицу и шее. Он облизал свой уголок губ и усмехнулся, глядя с огоньком в глазах на свою жену, которую любил до безумия, до трясучки, до потери сознания. Гладя по личику свою супругу проговаривает. — Катенька ... — единственное, что прошептал хозяин этого имения. Через секунду их губы слились в одном поцелуе, который перерос в нечто большее. Они целовали жадно друг друга. Григорий подняв её, отойдя от столика к самым дверям, резким движением толкает к спинке кресла, отчего на личике мадам Червинской украсилась ухмылка и облизала свои пересохшие губы. Повернув голову жены их губы вновь слились в поцелуе: страстном, жадном, переплелся одновременно и с нежностью. Руки сжимали грудь, отчего из губ срывались стоны, после он уже перешел к развязке платья. Запутавшись в шнуровках, мужчина с неё сорвал и не только платье, но и корсет, оставляя нагой вовсе. Тихий смешок послышался в курительной, а улыбка его была, как у ребёнка. Гриша вжимается всем телом, руками лаская каждый участок тела, касаясь к самому сокровенному, вызывая не только стоны, но и вскрики. — Гришенька, — полустоном молвила имя супруга своего. — Возьми меня, прошу. Он взвыл от нахлынувшей эйфории, прорычав имя своей любимой женщины. Спустил свои брюки, сжимая грудь одной рукой вошел в неё, двигаясь в ней ритмично, отчего она вскричала. Их слышало все поместье, но и пусть, в том мире, где находились только они плевали на всех с высокой колокольни. Григорий оставлял везде следы, кусал мочку уха, вызывая самые громкие стоны с уст своей жены. Самой лучшей песней для Червинского были стоны Китти. Любовь она такая ... Через некоторое время хозяин повернул её к себе лицом, та обвила своими ногами талию своего супруга, в свою очередь пани была вжата спиной в спинку кресла. Одной рукой зарылась в черные кудрявые волосы супруга, а другой обхватилась за спинку того кресла, как тот вновь начал двигаться в ней, губами играя её грудью. Гриша взвыл от нахлынувшей эйфории. — Я люблю тебя, жена моя ... — прорычал он. — Я никогда и никуда тебя не пущу. Ты моя, Катенька. Он впился в её губы вновь хищным поцелуем, кусая напухшие губки Кати, спускаясь ниже и ниже. — И я тебя, Гришенька, — стонет ему в ответ. — Только тебя, милый ... От счастья они ослабели под самый рассвет. Любовь она такая ...