If found, please return to its rightful owner

Чанбин должен был знать, что это произойдёт. Каждый раз одно и то же и только с двумя вариантами исхода. С того момента, как к нему в комнату подселили Джисона, прошло уже почти два года, но Чанбин едва может вспомнить хоть один спокойный день в этих четырёх стенах. — Специально для тебя, блять, — говорит Чанбин саркастично, в руках перманентный маркер и его личный портативный аккумулятор. Он выводит своё имя и крупное «НЕ ТРОГАТЬ» рядом, чтоб наверняка, а после возвращает прибор на его законное место. — Жалко что ли тебе, жмот, — говорит Джисон, пиная стоящий рядом стул. Наверное, больно, потому что младший тихо шипит и жмурится, и Чанбин даже немного рад. — Это мои вещи. Мои. Нельзя трогать мои вещи. — Но ты мой, значит, что твоё, то моё. Чанбин почти задыхается от возмущения и крепко сжимает маркер в руках. Если Джисон не заткнётся, он ему этим маркером череп вскроет. — А что твоё — моё? — спрашивает Чанбин обманчиво спокойно, но они оба слышат, как трескается пластмасса. — А что моё — тоже моё! Они оба не знают, когда нужно остановиться, оба не из тех, кто быстро успокаивается и мнётся на пороге с извинениями. Вместо этого они разгоняются навстречу друг другу, сталкиваются лбами и разлетаются вдребезги снова и снова. Чанбин чувствует, как раздражение, словно яд, проникает под кожу, смотрит Джисону прямо в глаза, между ними не больше пары десятков сантиметров, и видит в нём то же самое. Поцелуй оказывается неожиданностью, маркер падает из рук, когда губы Джисона неаккуратно и грубо накрывают его собственные. Первоначальный инстинкт Чанбина — оттолкнуть, разозлиться, наорать, чтобы только продолжить ругаться, чтобы уничтожить друг друга ещё раз, чтобы не разговаривать после неделю и умирать от неловкости и чего-то ещё, ломающего изнутри… Но Джисон переносит их борьбу на другой уровень, на тот, в котором у Чанбина нет ни единого шанса. Младший отрывается от его губ, только чтобы подтолкнуть в сторону кровати, и Чанбин, словно марионетка, отступает назад шаг за шагом. Когда бежать некуда, когда снизу мягкая поверхность, а сверху Джисон, когда поцелуи его из быстрых и неаккуратных превращаются в глубокие и влажные, Чанбин теряет концентрацию, отвечает жадно, цепляется пальцами за футболку Джисона, тянет его на себя. Младший спускается мазками-поцелуями к шее и кусает, впиваясь зубами в мягкую кожу так сильно, что в уголках глаз Чанбина мгновенно скапливается влага. Он закусывает губу почти до крови, сдерживая вскрик, потому что знает, что делает Джисон, — отмечает его точно так же, как сам Чанбин подписывал свой аккумулятор, по-своему говорит моё и не трогать. Но Чанбин не вещь. — Если сделаешь так ещё раз, — голос Чанбина опасно низкий. — Что говоришь? — Если ещё ра… Чанбин стонет неожиданно даже для самого себя, тёплая рука Джисона на члене застаёт врасплох, и Чанбин ненавидит младшего в такие моменты больше всего, ненавидит, как он играет с ним, но больше ненавидит себя за то, что позволяет всё это. — Значит, мне перестать? — говорит Джисон, глядя прямо в глаза Чанбина, но снова проводит рукой вверх и вниз. Да, чёрт возьми, оставь меня в покое! — Н-нет, — выдыхает Чанбин и отводит взгляд, чтобы не видеть довольную ухмылку. Джисон стягивает с него спортивные штаны, бросает их куда-то на пол и разводит ноги Чанбина в стороны, не встречая больше никакого сопротивления. Он крепче обхватывает член старшего и движется чуть быстрее, иногда останавливаясь, чтобы подразнить головку большим пальцем. Чанбин не хочет, не хочет сдаваться так просто, но снова и снова приподнимает свои бёдра вверх, навстречу касаниям и пытается сдержать булькающие беспомощные звуки, вырывающиеся из горла. Джисон свободной рукой задирает футболку Чанбина почти до самой шеи и снова ищет его взгляд. — Если здесь поставлю, то никто не увидит… если, конечно, не решишь переспать с кем-то. Тогда они будут знать, что ты принадлежишь мне. — Иди нахуй, — говорит Чанбин, голос слабый, дрожащий, рука Джисона всё ещё делает ему слишком хорошо, слишком приятно. А потом становится просто слишком, когда рука перемещается на его левую ягодицу и сменяется горячим и влажным ртом. Чанбин скулит, руки сжимаются в кулаки, и на ладонях точно останутся следы от ногтей. — Ты придурок, Хан Джисон, знаешь? Младший отрывается от его члена, чуть выпячивает покрасневшие и припухшие губы, будто обиделся, и это выглядит так абсурдно и нелепо. Чанбин должен перестать удивляться и надеяться на голос разума или же совесть младшего, потому что ни того, ни другого у Джисона нет. — Знаю, — говорит он совершенно невозмутимо и тут же вводит один палец. Чанбин судорожно выдыхает, жмурится, сосредотачиваясь на ощущениях, пытаясь вспомнить, привыкнуть, и больше ничего не говорит. Потом, когда внутри уже три пальца, Чанбину плевать, что кто-то услышит его громкие стоны, плевать, если их обоих выселят отсюда, плевать, что он окончательно и бесповоротно проиграет, потому что младший снова и снова задевает его простату и прикусывает нежную кожу на груди, отчего приятный жар охватывает всё тело, заставляя забыть и забыться. Чанбин вплетает пальцы в волосы Джисона и с силой тянет вверх, чтобы встретиться с мутным рассредоточенным взглядом. — Если хочешь меня трахнуть, сделай это сейчас, иначе я кончу, — говорит Чанбин охрипшим голосом и сам не понимает, как осилил такое предложение без запинок и сбивающегося дыхания. Джисон тоже почти с ума сходит от нетерпения, поэтому не спорит совсем, достаёт из тумбочки презерватив и быстро стягивает с себя одежду, едва не путаясь в ней. Чанбин смеётся, и Джисон снова бросает на него обиженный взгляд, который неожиданно сменяется лёгкой улыбкой. Лучше бы нет, потому что Чанбина ломает от неё хуже, чем от всех этих поцелуев и прикосновений. Старший становится на четвереньки, дышит глубоко и старается заранее максимально расслабиться. Джисон не знает, что у него никого не было с тех пор, как они переспали в последний раз почти месяц назад. Чанбин ему этого не скажет, не сейчас точно, но Джисон невидимую грань не переступает, сначала медленно, чтобы старший привык, чтобы напряжение исчезло и обоим стало приятнее. Чанбин почти забыл, каково это — быть заполненным изнутри, и это ощущение почти перекрывает боль в растягивающихся стенках. Джисон быстро находит правильный угол, узнаёт это по короткому высокому стону Чанбина и начинает двигаться быстрее. Он водит руками по спине старшего, крепко обхватывает его бока, чтобы войти глубже, опускается, чтобы коснуться губами мягкой кожи, чтобы языком слизать солёные бисеринки пота. Джисон зубами цепляет кожу, прикусывает несильно, укусы почти невесомые, и следов от них не останется. Чанбин бы хотел, чтобы остались, он думает об этом, хочет сказать, но в один момент все мысли растворяются в нарастающем удовольствии. Он не чувствует больше ничего, кроме члена Джисона, снова и снова заполняющего и растягивающего его, кроме разливающегося внизу живота пульсирующего горячего ощущения и кроме звона в голове от собственных и чужих стонов. — Чанбини-хён, — выдыхает Джисон едва слышно, но Чанбин слышит, чувствует тёплое дыхание на своей коже и сжимает в трясущихся пальцах одеяло, совершенно теряясь в ощущениях. Джисон тоже на грани, Чанбин понимает это по тому, как темп его движений становится быстрым и отрывистым, а толчки менее глубокими, поэтому сам подаётся назад, чтобы получить ещё немного, ещё и ещё. Джисону этого достаточно, он громко стонет, впивается короткими ногтями в бёдра Чанбина, и старший скулит жалобно, пока хватка не слабеет. Чанбин переворачивается на спину, тяжело дыша. В мутных глазах Джисона всё ещё звучат остатки оргазма, когда он обхватывает ладонью его член. Чанбин не уверен, что именно толкает его через край, рука Джисона или этот его взгляд, но он кончает почти сразу, и младший улыбается почти ласково и почти не самодовольно. — Хочешь первым в душ, или я? — спрашивает Джисон. Чанбин качает головой, мол, иди, и закрывает глаза, пытаясь собрать мысли воедино. После недолгого шебуршания в шкафу слышится звук закрывающейся двери и тихий щелчок. Жар начинает постепенно спадать, и Чанбин чувствует на коже слабый комнатный сквозняк. Он вытягивает из-под себя одеяло и бросает взгляд на дверь. Яркая, чёткая и осязаемая реальность, растворившаяся всего в пяти минутах назад, вдруг кажется чем-то далёким и вновь недосягаемым. Чанбину нравится Джисон до ебучей тянущей боли в груди. Чанбин уверен, Джисон это знает. Чанбин уверен, Джисону плевать.