ты заставляешь меня чувствовать себя

             зимняя прохлада. по прогнозу погоды, снег обещают каждый день, но в конце концов — ничего даже тридцать первого. сонхва не расстраивается; это не в его стиле. он лишь улыбается уголками губ — поправляет свободной рукой тёмное пальто. без снега всё же — теплее. а люди вокруг всё равно какие-то слишком —             уютные.       улочки начинают заполнять то милые парочки, чьи поцелуи сонхва наблюдает с приятным спокойствием и радостью, то шумные детишки, которые пытаются ухватить побольше сладостей и подарков в самый последний момент. несколько туристов бурно обсуждают на английском яркие украшения — сонхва несколько секунд разглядывает их, чтобы затем переключить внимание на игрушечного оленя из цветных огоньков рядом. горящий красный нос.       он не фанат настолько удивительных украшений — это скорее один из друзей, сан, любит устраивать у себя дома что-то красивое да поразительное; собирать гостей шумных, где уён обязательно в списке первым; алкоголь и смех. в квартире же пака не более ёлки да несколько мишурин ещё с прошлого года. его — устраивает это.       каждый праздник — это не день сурка, но сонхва привыкает к своей жизни такой. друзья говорят, что он ещё большее стареет — быть может, дед уже совсем в душе, хотя едва-едва — двадцать два. сан говорит со смехом, что, наверное, когда ему наступит двадцать два, то ему тоже захочется резко спокойствия, милый сериал перед сном и прогулки по улочкам даже в разгар нового года. но пока что он — младше, и, наверное, поэтому может позволить себе целовать уёна даже без всех этих меток да соулмейтов. сан свободный в своих мыслях, а сонхва не может перестать думать о том, как будет лучше —             правильнее.       он заказывает сладкий латте, когда пальцы начинают мёрзнуть на холоде, а чужих рук, чтобы согреться, нет рядом. у баристы в окошке милая улыбка и будто бы плюшевые тёмные волосы; он тратит время, уговаривая то на какой-то другой напиток, то на безалкогольный глинтвейн, чтобы ну вот точно проникнуться новым годом! это, кажется, его работа, но сонхва лишь мягко качает головой и просит — кофе. бариста смеётся задорно.       — знаете, я точно так же глупо и нашёл своего соулмейта, — парень поправляет фартук с бейджиком, где не аккуратным почерком написано юнхо, и разворачивается, чтобы сделать заказ. голос — громкий. а сонхва из тех, кто любит дослушивать чужие истории. — помните летом была ужасная жара? он тогда пришёл заказать горячий американо без сахара, всячески игнорируя айс-кофе. мы начали даже спорить! — юнхо смеётся так громко, что его не перебивает даже аппарат. ловкие движения красивых рук, чтобы затем — в новогодний красный стакан горячий напиток. — а потом выкривает 'я скорее тебя поцелую, чем буду этот айс-американо'.       сонхва наклоняется вперёд, когда бариста отдаёт ему горячий стакан; руки наконец-то чувствуют хоть какое-то тепло. а странный юнхо с такой лучезарной улыбкой закатывает рукав нелепого бабушкиного зелёного свитера, чтобы показать чёрные строчки на своей коже. и правда — те самые слова про холодный кофе и поцелуй; так забавно. всё же люди разные есть. иногда вот такие счастливые те, кто находят своего соулмейта совершенно случайно; мило безумно; и даже глупая та самая фраза не может помешать любви.       механизм этот дурацкий. а надежда всё равно на предрешённое —             есть.       никто не запрещает любить другого или другую; сонхва помнит на своих губах разные вкусы губ; поцелуи отчаянные и нежные совсем. но наказания — не бывает. они все свободны в своих чувствах. друг чхве сан — особенно, когда пальцами проходится по волосам уёна, в которых прячется то сирень, то уют. сами эти двое — безумное домашние и правильные, несмотря на отсутствие тату на теле. это свобода и мысли тоже — иные. и лишь сонхва улыбается так, словно ему действительно важно быть в паре с тем самым избранником.       он до смешного честный.       — с наступающим вас, — кивок аккуртаный баристе болтливому. юнхо приятный — машет в след своей большой лапой, прежде чем залезть в карман рабочего фартука и найти там телефон с несколькими пропущенными сообщениями, где его своенравный соулмейт спрашивает — когда же домой.       но сонхва уже не узнает, что конец смены лишь через час, а тот соулмейт его будет ждать неподалёку. сам же — в толпе теряется, сжимая двумя руками тёплый стакан; глоток сладкого чего-то; привкус вовсе не сахара, а карамели новогодне-приятной. это создает атмосферу ту самую. ёлки вокруг разных цветов — задерживает взгляд на красных огоньках. снега всё же не хватает — задирает голову к тёмному небу, которое видится сквозь крыши домов и неоновых вывесок. слишком спокойно — правильно.       словно так, как и должно быть.       с наступлением зимы, пускай и без белого одеяла снега, он всё чаще выходит на улицу; гуляет там, где не бывает ранее. после работы — сначала музыка играет в аирподах; что-то ненавязчивое, а потом сан советует слушать почаще мир вокруг. сонхва не решается — в люди; снять всё же наушники; оказаться вовсе не в тишине своего дома. лучший друг даже пытается поспорить; ставит с уёном ставки ради шутки. в такие моменты пак всегда чувствует себя — лишним; дурачком и простофилей. хотя и знает, что его — любят.       он поправляет ворот тёплого пальто, проводя пальцами где-то по своим ключицам. любовь — странное слово для такого, как сонхва. ещё более сумасшедшее — чувство. это то, что сводит с ума даже таких стойких как его; сан готов жизнь отдать даже за того, кто не его соулмейт, а пак, ну.       улица с гуляющими людьми не заканчивается, подобно лабиринту. один поворот сменяется другим — ему впихивают радостно листовки какие-то подростки, а парень с яркими красными волосами желает счастливого нового года своим громким басом. кажется, что все вокруг — противоположность паку, которому лишь нравится быть вот таким. он прячет листовки в карман пальто, не решаясь выкинуть; кофе постепенно подходит к концу, но тепло уже там — внутри. и от мыслей вдруг тоже действительно хорошо. это его личная вакцина — нервозность сменяется приятным ожиданием. и вовсе не нового года, что вроде как мировой праздник.       просто —             сонхва уже давно не гуляет в наушниках;             сквозь шум слышится знакомый звук.       — о, та мелодия?       сонхва облизывает губы нервно, выбрасывая милый стаканчик кофе — прочь. а впереди толпа небольшая, что оживлённо обсуждает что-то; кто-то даже снимает на телефон; несколько школьниц-девочек хихикают между собой, подначивая друг друга подойти да бросить несколько купюр. эти уличные музыканты — пак же лишь пытается поближе; пристаёт на носочки; ловит взглядом знакомые белые волосы, торчащие из под чёрной шапки. контраст.       у него и синтезатор тоже — цвет снега. совсем новая техника, которую он дарит сам себе на ноябрьский день рождения, а до этого его выступление всегда — с гитарой. сонхва такие даже вживую не встречает; весь корпус то ли в старине, то ли в наклейках из прошлого десятилетия. молния дэвида боуи — в глазах же уличного музыканта удивительный огонёк холодных цветов. хитрые чёрные глаза, что тут же цепляют пака где-то в толпе. каждый раз; это — их стабильность странная. он всегда играет так, будто — магия, для которой даже не нужно смотреть на клавиши новенького синтезатора или струны гитары.       просто настолько знакомая песня; оригинал — иной; узнаваем лишь старому поколению, тогда как уличный музыкант фанат каверов современных. любые ноты способен превратить в нечто прекрасное. сонхва сначала не верит — как и в любое чудо в его жизни. но трек сменяется ещё одним треком; дэвид боуи играет на шумных улочках сеула; кажется, жёлтая субмарина, что вызывает улыбку своим новым звучанием; пару каверов на что-то корейское, кажется, даже женская группа. он — музыкальный автомат.       люди кладут монетку, а он отвечает улыбкой с поклоном красивым, чтобы вновь —             пальцами на чёрно-белые клавиши.       — мне кажется, вы все ждёте нечто новогоднее, да? — его голос при разговоре такой же как и при песни; выше других, но всё равно приятный. он обводит толпу своими чёрными глазами, в которых есть небольшая усталость, которую никто из зрителей не замечает. а сонхва просто знает. — тогда подождёте ещё немного.       толпа смеётся задорно, когда парень за синтезатором играет с ними будто бы. ему не страшны взгляды — он делает комплименты тем смущённым школьницам; успевает сделать с каким-то ребёнком сэлфи; болтает с несколькими иностранцами и просто людьми. свободный — выдыхает со смехом, и так будто в нём не просто второе дыхание, а ещё одно из сотни. синяки под глазами замазаны косметикой; он обычно говорит паку, что находит силы в таких же улыбках, которые дарят ему фанаты и случайные прохожие.       ким хонджун —       это жить лишь сегодняшним днём.       ким хонджун —             это отдавать себя всего музыке.       ким хонджун —             это быстрый взгляд, от которого на душе как-то даже слишком тепло.       сонхва прячет руки в карманы пальто и просто — кивает. он будет ждать столько, сколько понадобится; пак готов простоять вот так хоть весь вечер и всю новогоднюю ночь. ему просто нравится — наблюдать. эта одна из привычек, которые он находит, когда снимает наушники и учится слышать мир вокруг. глупый чхве сан оказывается прав — шум толпы вовсе не страшный; в метро можно услышать многого интересного, а на зимних улочках вовсе.       он так и знакомится с хонджуном. до смешного глупо, когда смена на работе выходит слишком изматывающей, а домой просто-напросто не хочется. ноги сами несут куда-то вперёд. так, чтобы почувствовать другую усталость; так, чтобы послушать подростков с листовками и случайную рекламу; так, что сан пишет ему ты где, хён? а ему и ответить нечего; он не знает. сонхва становится течением улицы; терпким кофе на языке; пустотой в голове. его отчаяние становится главным мотиватором.       пак знакомится с хонджуном, когда кажется, что вот-вот и он развалится на осколки. при попытке собрать себя же — кровь на красивых пальцах. и это опять боль. его личный круг сансары. сонхва молчит о том, что он уже, правда, стар для всех подростковых переживаний; для болей в груди; для вкусных и не очень поцелуев тех, кто в конце концов не его соулмейты. это реальность.       а хонджун как-то в неё просто не вписывается. ни в одну из рамок, начиная своим дерзким поведением даже с незнакомыми людьми и заканчивая волосами. он выбеливает их в конце ноября, мечтая, чтобы наконец-то выпал прохладный снег. но магии не случается — хонджун сам становится магией. и дело вовсе не в музыке. сонхва сам не замечает, как начинает думать — об этом. и как в его квартире всё больше исписанных листов бумаги; на кухне несколько новых пачек странного кофе; пак теперь различает виды струн и какая из них — больнее всего бьёт. мелочи.       маленькие, но такие важные вещи, что заставляют его дышать. в доме — всё так же тихо, но уютнее. и правильнее даже без всех ярких новогодних украшений, огоньков да искусственной ёлки. хонджун становится так легко частью жизни пака, просто — он начинает играть на синтезаторе ту самую песню, которая вечным отпечатком лежит на коже сонхва.       он встречает своего соулмейта так глупо —             дэвид боуи опять звучит на новогодней улице их города.       а сонхва думает, что любовь и, правда, может сводить его с ума; лишать чувств, чтобы взамен подарить совсем другие эмоции. голос же хонджуна — вовсе не мёд, но так нужно звучит в собственный микрофон. играет — кавер; своя аранжировка; английские слова, которые далеко не все в толпе поймут. но это те фразы, которые стоит понимать просто душой, — хонджун признаётся в этом во вовремя одного из своих зимних выступлений. когда погода чуть хуже, а зрителей, к сожалению, меньше. зато пак — рядом всегда.       он переступает с ноги на ногу, слушая ту песню, с которой у них всё начинается.       хонджун —             губами в микрофон;             а смотрит слишком спокойно.       — no man loved like I love you, — звучит; обжигает кожу чуть ниже ключиц пака. глупая фраза на другом языке, который он слышит совершенно случайно, а остаётся точно навсегда. его связь — с соулмейтом. и даже сказка правильности способна ожить у такого, как сонхва. он помнит свою яркую панику и как ждёт окончания выступления, чтобы сказать — хоть что-то.       музыкант же проще. так кажется на первый взгляд, когда он слушает внимательно; перебивает струнами гитары в их первую встречу. чёрный-чёрный во взгляде, но совсем не злой. хонджун добрый, и сердце у него большое. наверное, поэтому он просто склоняет голову и говорит, что рад познакомиться. тянет ладонь небольшую — смеётся жутко будто бы. и не раскрывает все карты сразу. он наблюдает за сонхва; учится его языку правильности; порядку в чужом доме, где оказывается слишком легко и без долгих прилюдий; хонджун запоминает каждую из смен пака на работе, но никогда не говорит, когда сам выйдет на улицу со своей магической музыкой.       иногда он напоминает дикого кота, нежели соулмейта. романтика — лишь в песнях.       но сонхва привыкает и к этому. всему есть — плюсы свои. и поцелуи с таким загадочным ким хонджуном действительно вкусные. словно они зависят от времени года или же вовсе настроения музыканта. нечто нежное по утрам может стать — игривым; страстным. ленивые поцелуи, которые так нужны паку после работы, становятся проверкой на прочность. хонджун — кот, который играет с ним каждую их встречу будь то забавные переглядки во время выступления или же целые ночи в квартире старшего. это всё сценарий, который явно пишет хонджун в свободные минуты; сонхва просто подстраивается.       он не признается, что готов стерпеть, кажется, всё —             с хонджуном он находит личный покой.       и осколки разбитости больше не ранят кожу.       а голос уличного музыканта с этим кавером — его особая любовь. сонхва мечтает слышать это каждый день; поговаривает на съём хорошей студии; соглашается помочь с деньгами. ким же отмахивается от всего этого со своим озорством, чтобы ответить так нагло приходи на мои выступления и тогда услышишь не только это. хитрый смех; сладкий поцелуй после. сам хонджун кажется паку до ужаса вкусным — его голос во время песни; его стоны в ночи. странная связь с ним, которая вроде как соулмейтская магия. сонхва в этом не разбирается — лучший друг сан же советует просто любить.       любовь, которая сводит с ума.       люди вокруг прерывают резко мысли; звучат громкие аплодисменты, из-за которых сонхва нервно дёргается и чувствует, как хонджун одаривает его смешком. дурак. несколько парочек кладут деньги в коробку, где выведеным почерком — страничка в инстаграме. это второе, что делает сонхва после знакомства. конечно же, после признания; любознательного взора на маленького музыканта; после того, как узнаёт его имя, и.       забавно всё же. сонхва из тех старых людей, которые — до боли правильные; его костюмы на работу всегда выглаженными висят на плечиках; он любит соджу без всяких добавок, а на полке в спальне у него несколько книг харуки мураками. пак так и не читает норвежский лес, тогда как хонджун может пересказывать цитатами и образами. сонхва принимает это как должное вместе с тем, что хонджун — парень; что он свободен в своих мыслях; что на теле кима так и не появляется ответной фразы. то ли бракованный; то ли даже тут — отличается от других.       сан говорит не волноваться об этом; хонджун всё так же с кошачьей улыбкой появляется на пороге его дома, и паку просто приходится откинуть все сомнения, ведь.       — если ты опять думаешь о том, как сильно любишь меня, то, пожалуйста, избавь от всех подробностей, — ким тыкает его легко под рёбра, вытягивая куда-то в реальность. он — совсем близко. люди постепенно расходятся, а кто-то продолжает с интересом наблюдать за музыкантом. школьницы — наводят камеры, в которые хон успевает попозировать. за это время пак только устало выдыхает.       — почему мне иногда кажется, что люблю лишь я? — он бурчит это еле слышно под нос, но хонджун не хонджун, если не обратит внимания. эти свои чёрные глазки, от которых внутри всё переворачивает. ещё миг, и ким — пошлёт будто бы к чёрту или же вовсе врежет. молчание неловкое, — извини, я не это имел в виду...       небольшие ладони соулмейта оказываются на воротнике пальто; так близко-близко, что сонхва может сказать, какой сегодня одеколон брызгает хонджун утром и какой именно кофе тот покупает у юнхо по пути на свою странную уличную работу. склоняет голову вопросительно — ким поднимается на носочки до ужаса медленно, чтобы сократить расстояние между ними. эта глупая и не сразу заметная разница в росте, от которой у пака каждый раз бабочки в животе. ему нравится чужая миниатюрность. его маленькая слабость.       люди вокруг начинают шептаться лишь громче. сонхва даже не пытается уловить чужие разговоры, где то ли восхищение, то ли грубость. он просто ловит хонджуна за одно запястье, а губами — в чужие губы. так, как принято у тех, кто вроде бы соулмейты и им написано судьбой быть вместе. пускай и разные настолько. хонджун вреден в каждой своей клеточке маленького тела и уж тем более на кончике языка — сразу глубже и нужнее выходит поцелуй. на носочках не выдерживает долго, свободной рукой дёргая за пальто и заставляя опуститься к себе. он ближе — так правильнее. и лишь глаза не закрывает, смотря будто бы в душу.       у них выходит долго и слишком по-новогоднему. среди толпы, на которую даже не обращают внимания; яркие огни да неоновые вывески шумной улицы. музыки не звучит пока что, но паку хватает дыхание хонджуна на своих губах. это их сокровенное признание, которое лучше всех соулмейтских татуировок на теле; вечных слов и колец на пальцах. поцелуй. сонхва проводит ладонью по щеке своенравного музыканта, а тот тут же морщит нос, отстраняясь. губы отдают розовым — почти красным.       и именно этими любимым губами он пропевает столь глупую строчку с усмешкой лёгкой, ведь.              — no man loved like I love you.