Хруст

      Я уже многое не слышу и многого не помню. Почему, когда кто-то мне что-то рассказывает, я обязана выслушивать и реагировать на это, даже если не интересно, не понятно? Ошибочно ожидая, что когда-нибудь, когда я скажу то, что интересует и волнует меня, то трепетное и детское, что ещё осталось, меня как-то поддержат? Разделят со мной эмоции? Вот только в результате всегда вялое «Ну, прикольно. Может быть. Наверное» или молчание, потому что не слушали вовсе.       Так странно. Ничего не происходит, ничего не хочется, ничего не ожидаешь. Проносятся месяцы, тошнотворность к жизни меняется на апатию. Было сильное раздражение, но даже оно подавлено. Реагируешь по привычке на определённые фразы или ситуации, повторяешь настроение людей вокруг или игнорируешь полностью. А что я? Мне уже плевать. Говорю, меня не слушают, перебивают, не возвращаясь к разговору. Так неинтересно? «Может и я такая же?». Эти животрепещущие разговоры продолжаются вокруг, а я просто замолкаю и не хочу вмешиваться, отхожу в сторону или лениво поддерживаю разговор поддакиванием. Комом в горле застряло что-то, вызывая знакомое давление и удушье. Неприятно ли такое? Уместнее сказать «задевает ржавым крюком и раздирает изнутри». «Почему ты такая необщительная?», потому что катитесь-ка вы туда же, куда катится весь мир. «Интроверт, мизантроп», вот как я обычно отвечаю, не забывая улыбаться.       Меня по-прежнему никто не слушает. Слушаю ли я? Когда-то старалась и так же пыталась помогать, входя в положение, тратя время и силы.       Осознание этой стороны моего призрачного существования среди людей почти всегда больно. Сердце лопается, как переполненный кровью шарик. Жгучие слёзы наполняют глаза, затем крупными бусинами перекатываются через тонкие ресницы и срываются вниз, рассекая щёки. Безэмоционально, машинально смахиваешь их, один раз или парочку всхлипнув, нарушив шаткую тишину, и занимаешься своими делами дальше. Ты уже на том этапе, на котором жалость к себе расценивается как мерзкое, липкое оскорбление.

***

      И вот я здесь. Сижу на полу. Провожу бесчисленные месяцы смотря куда-то вперёд или вниз, потупив взгляд. В голове пустота, в которой иногда вспыхивает что-то неуловимое, живое, человеческое. Пытаюсь вспомнить прошлое, но плёнка памяти давным-давно закончилась. Руки тяжёлые, спина сгорблена, нависаю над единственным белым листком, который так и сияет. Пытаюсь писать, но нет идей или они полны типичности или пошлости. Тьфу, так противно! Хочется вскрыть череп и выковырять всю грязь, привести в порядок. Почему это не так же просто, как убраться в дрянной комнате?       Пытаюсь черкать что-то на листе. Да, как я и думала! Вышло просто очаровательное ничто! Мне не нравится… Этого недостаточно.  — Бессмысленно и пошло, — зачёркиваю. — Глупо, — выбрасываю лист, а он возвращается снова чистый. Продолжаю попытки писать. — Примитивно, — зло рычу я в отчаянии. Безда-ар-рнос-сть. Лениво берусь за голову руками, подрагивающими от разрядов напряжения. Вновь смотрю на руки. «Почему ничего не выходит?». Слабые искры из ладоней жалобно трещат, не в силах разгореться. Тяжело вздыхаю, чувствуя смирение. Это будто бы параллельный процесс в организме, который просто происходит и на который я не могу повлиять. Точнее, могу, но, кажется, уже не хочу.       Многотонная лень восседает на надломанных костях плеч. Слышу хруст. Нечто магнитом тянет к полу. Безвольно валюсь на бок, выдыхая чёрно-серый дым, отравляющий лёгкие. Смотрю на потолок, который до сего дня был куском мрака.

Заперт в теле.

      Эта плоскость усеяна трещинами, точно подбитое стекло. Дрожь пробегает по костям, точно как по ксилофону. Поворачиваюсь на живот, с тяжестью поднимаюсь на руках и разглядываю пол. Чистейший лёд Байкала, под которым гуляет мрак, висевший до этого на потолке.       Местами лёд трескается, издавая то характерный только для него хруст, то небывалый вой. Любой из этих звуков отзывается внутри чем-то будоражащим. Страх то, или радость вперемешку с волнением, уж не могу разобрать. Но это сильное нечто помогает ровно сесть, расправив плечи, и сбросить с себя ленивый груз. Тонны веса, державшиеся на мне, не рухнули на этот лёд, а взлетели, разбив стеклянный потолок. Осколки градом посыпались вниз. Мгновение, такое короткое мгновение, когда так легко двигаться и дышать. Рот сам собой растягивается в забытой улыбке, от чего мышцы лица немного сводит. В мёртвых глазах оживает блеск. Под ладонями, немного потрещав, наконец разжигается пламя. Следующие несколько часов уходят на роспись двенадцати белоснежных листов, которые выстраиваются светящейся дорогой, нет, лестницей. Я уже и забыла эту тягу.

Как жаль, что она не вечна.

      Огонь перешёл на руки, доходя до локтей, сжигая плоть. Одёргиваю руки от наполовину исписанного листа. Огонь пропадает, оставляя чёрную кожу. Она хрустит и трескается и в трещинах видна горячая кровь. Сглатываю собравшуюся слюну, царапая горло. Неохотно смотрю на тот лист, ожидая, что он снова пустой, но нет. Он всё ещё исписан на половину, а рядом стоит лестница. Но… То, что было подброшено, должно упасть обратно с большей силой.

Время всё ещё есть, но его очень мало…