Бессонница

Карандаш скользит по бумаге, вычерчивая неровные линии, марлийский летательный аппарат из книги Гриши Йегеря никак не хочет обретать своего двойника на страницах дневника разведкорпуса. — Черт, — глухо бормочет Ханджи, комкая очередной лист и отправляя его на пол, где уже валяется с десяток ее неудачных попыток, — У тебя бы получилось с первого раза… Покалеченный глаз сочится сукровицей, или это слезы? Машинально она потирает его и чувствует дергающую боль где-то в левом полушарии. Ей не впервой терять товарищей, но почему в этот раз все так… острее, тяжелее и горше? Рука тянется к альбому. К его альбому. Здесь, среди зарисовок растений и трав, что встречали они за стенами, анатомически точных изображений титанов и диких зверей, есть один набросок, что в клочья рвет сердце. Простые линии, но невозможно не узнать всю старую команду ветеранов: Майка, что где-то раздобыл две бутылки отменного Митровского вина, Нанабу, что увлеченно рассказывает что-то Эрвину, Леви, такого непривычно расслабленного, откинувшегося на траве. Моблит не удержался — добавил себя в эту идиллию и, наконец она узнает себя… единственную, кто смотрит прямо на художника. Ханджи проводит пальцами по бумаге, чувствуя тепло. Он касался этой бумаги, выводил эти штрихи, он все еще здесь, в ее сердце. То лето было одним из самых счастливых: они нашли дневник Ильзы, и им казалось, что они как никогда близки к разгадке тайны, которую хранил мир за стенами. Эрвин был полон энтузиазма, его стратегия и строй дальнего обнаружения работали почти безотказно, потери на вылазках сократились втрое, разведке благоволили при дворе, а главное, они все были вместе. Ханджи закрывает глаза и устало роняет голову на руки, виски простреливает адская боль, слепит белым пламенем, совсем как в тот, последний раз, когда Моблит успел оттолкнуть ее, спасти… Она снова видит его лицо: темно-русые пряди и карие глаза, что отливают зеленью в ясный день, и снова это жуткое чувство, что давит грудь и мешает дышать. Боль, которую ей никак не унять. За окном глубокая ночь. Этот замок — оплот разведкорпуса — слишком огромен для них девятерых, тех, кто пережил Шиганшину. К концу недели их ждут в столице с отчетом, и хорошо бы успеть скопировать дневники, прежде чем они отойдут королеве, но… Ханджи не может больше выносить одиночества, она точно знает, кто еще не спит в этот поздний час. Освещая себе дорогу самопальным фонарем, собранным из кристаллов, что они добыли в святилище Рейссов, Ханджи поднимается на башню. Маленькая, сгорбившаяся фигурка, замершая на самом краю карниза, сидит почти неподвижно, но до уха долетает звук точильного камня, и, поднявшись выше, Ханджи замечает сноп искр, что высекает Леви из своих лезвий. Он поднимает на нее глаза, смотрит равнодушно и, не произнося ни слова, вновь возвращается к своему занятию. — Ты не будешь против? Мне не спится, вижу, что тебе тоже. Леви неопределенно поводит плечами, но все же отодвигается, освобождая пространство. Какое-то время они сидят молча, Ханджи вглядывается в ночную тьму, не зная, как начать разговор, но сидеть вот так — просто невыносимо. — Ты мог подумать, что из всех останемся только мы? Ты и я. — Ты? Впервые увидев тебя за стенами, я был удивлен, что ты вообще дожила до нашего знакомства, ведь ты бывала на вылазках, когда я еще разводил на бабки барыг из Подземелья. Абсолютно чокнутая. — Чокнутая, — усмехается Ханджи, — Просто… просто рядом со мной всегда были надежные люди. — Я знаю. Тебе его не хватает. — Мне как будто руку отрезали. — Руку? У меня чувство, что я и есть эта отрезанная рука. Мне словно душу выскребли там, в Шиганшине, и теперь внутри только пустота. Тоже думаешь, что я сделал неправильный выбор? — Не смей. Не смей обесценивать его доверие своими сомнениями. Эрвин знал, кому отдать сыворотку. Ханджи сама до конца не верит в то, что говорит, потому что своим выбором Леви обрек ее на эту должность, и теперь бремя командора — ее бремя. Будь ее воля — она бы выбрала Эрвина, но есть ли у нее право судить? — Ты знала, что единственное, чего он хотел — узнать правду? Что всю свою жизнь он стремился к этому подвалу, а я лишил его мечты. Заставил выбрать долг, отправиться на смерть и пренебречь своими чувствами, — Леви отворачивается от Ханджи, смотрит куда-то в сторону, ему чертовски больно и он не хочет, чтобы она видела в нем слабость. — Я знала Эрвина задолго до того, как ты попал в разведку. Стремление к правде — вот, что нас объединяло, вселяло силы, вело нас вперед, помогало не сдаваться даже в самые темные времена. Возможно, ты сам не знаешь, как много поменяло твое появление. Никто ведь не верил, что бродяга из Подземного города станет сильнейшим воином человечества. Никто, кроме него. Эти слова отзываются в сердце глухой болью, а рука привычно стискивает клинок. — Я подвел его, не выполнил свою клятву. Там, за стеной, я поддался чувствам и упустил момент. Я мог убить звероподобного, но не сделал этого, потому что… потому что… — Не надо, Леви. Мы выиграли эту битву, теперь мы знаем правду и мир открылся нам совсем иным. — Эрвин так этого и не узнал. — Он знал это всю свою жизнь. Какое-то время они сидят в тишине, и горизонт уже начал светлеть, но до настоящего рассвета еще далеко. Ханджи хочется поддержать Леви, сказать, что понимает его боль, но не знает как. Внезапная догадка осеняет ее. Как она могла не замечать все эти годы? С другой стороны — человеческие отношения всегда были для нее загадкой куда большей, чем титаны. — Вы были любовниками? — тихо спрашивает она. Леви вскидывается, как от пощечины, бледнеет и стреляет взглядом исподлобья, потому что перед глазами встает широкая мускулистая спина, исчерченная сотней белых шрамов. Он трясет головой, стараясь прогнать наваждение: воспоминания о горячих смятых простынях, теплых губах на коже, шершавых ладонях на пояснице... Последние дни были совсем не такими: командорский кабинет весь пропах медикаментами и йодом, бинты и бесконечные перевязки. Корявые буквы в отчетах, выведенных левой, неуклюжей рукой, что приводили Смита в ярость. В этих последних днях не было почти ничего, за что хотелось бы держаться: только боль в синих глазах, только отчаяние, только бесконечная усталость. — Я должен был его отпустить, — упрямо повторяет Леви, глядя Ханджи прямо в глаза. — Знаю. Впервые она по-настоящему понимает, почему там, на крыше, Леви поступил именно так. В этом шуме лозунгов и гимнов, призывов посвятить свои сердца и сражаться на благо человечества они так часто упускали суть, забывали о самом важном, о том, за что боролись на самом деле. Все, кроме Леви. Ханджи потеряла в этой войне любимых, друзей, соратников, вдохновителей, но Леви потерял в последнем бою нечто несоизмеримо большее: самого себя. — Как думаешь, мы справимся? — Ханджи осторожно опускает свою ладонь поверх руки Леви, все еще сжимающей клинок. — Это наш долг: дойти до конца и наделить смыслом жизнь наших павших товарищей. Я поклялся ему. Я поклялся... — повторяет Леви, вглядываясь в предрассветное зарево на горизонте.