Часть 1
11 января 2020 г., 14:05
Раскинулись широкие тополи над речкой Василинкой, зашумели красавицы березы белыми ветвями, загудели могучие дубы под порывами теплого весеннего ветра, прибывшего из далекого Заморья. Заколыхалось разнотравье, порадовало глаз россыпью васильков да ромашек, выстелило ковёр под ногами клевером и горечавкой. Благодать наступила. Девки венки плетут, лентами косы перевязывают, на хлопцев поглядывают — аль понравится которому или и в этом году с мамкой-батькой останется зимовать. Молодцы игрища на поляне устроили, силою меряются, перед ними красуются. Смотри, и выберут кого длиннокосые девицы, оденут на голову венец самодельный — считай, обручились, а там до осени и свадебку сыграют. И ему с Авдотьей до жатвы подождать надобно, пока батюшка с послами важными о торговле договорится, а там, гляди, справят ему красный жупан подвенечный, нитями золотыми расшитый, да и охомутают, как коня степного, дикого.
Вздохнул Иван тяжко, на другой бочок перевернулся, но что-то не лежится ему. Веселья да забавы душа просит, но для гульбищ вечерних покамест рано, вот и мается от безделья с сестрицей. В тереме душно было, а на бережку хорошо, прохладно. Солнце златогривое сквозь листву зайчиков пускает. Русалки из воды выскакивают, смеются, белыми ручками машут, ряску раскладывают, добрых молодцов к себе подзывают. Коли попадешься — то устроят игрища, искупают в речке, снимут штаны с поясом, озорницы, да и отпустят домой. Никто на утопленниц не обижается: кому ж позабавляться неохота? А так мирные они у них.
— Сестрица, ну полно тебе слезы лить!
Да только пуще расходится Марья, не спасают ни сласти заморские, ни яблочко наливное, ни бусы новые коралловые — целых три разочка на ярмарке ей купил, а она все «не хочу, да не буду».
— Не пойду я за него! Не заставит батюшка! Не люб он мне, на косе удавлюсь, а в руки живой не дамся!
— Удавись! Удавись! — нашептывают русалки, их разговор подслушивают. Как кулак покажешь — так сразу хихикают и за камышом прячутся.
— Да не такой уж и страшный он, выдумки все это!
— Ох, я горемычнаааяяя! Не видать мне больше солнца яснооого! С молода себя загублююю среди нечисти окаянноооой!
— Ну хочешь, я вместо тебя под венец пойду!
— Ты же на царевне Авдотье женишься? — вмиг слёзы хрустальные на лице удивленном пересохли. Сидит глазками карими хлопает, на него поглядывает из-под ресниц длинных. Сестрица у него — залюбуешься. Коса, словно пшеница спелая, до самого пояса, губы красные, как маковки, щеки румяные, точно хлебушек печеный, а голосок — куда там ручью лесном до его журчания, правда, когда плачем заходится, то телкам стельным не уступает.
— Ну не бросать же тебя в беде.
— Ты и так, наследник батюшкин, у бояр не в почете, а то смотри и вовсе Иваном-дураком окличут!
— Как окличут, так и раскличут, коли царем стану — вот где все они у меня будут!
— Ох, а вдруг батюшка и Кощей разгневаются? Выпорет же тебя, непутевого, а ирод этот, поди, рога тебе лосиные наколдует, век ими девок пугать будешь, пока на старости сами не отвалятся!
— Ну ты и дурена, Марьюшка, авось как-то выкручусь. Ничего мне ради твоего счастьица не жалко, а с Кощеем договорюсь — чай не изверг.
— Вовек тебе этого, Ванюша, не забуду! — повеселела Марья, на ноги вскочила и давай лебедушкой отплясывать. Не удержался Иван — вместе с ней припустился. Вот же пройдоха, еще и царевна в придачу.
Сговорились, как лягут все в тереме спать, так и встретятся в ее опочивальне при лучине, чтобы к свадьбе его подготовить.
***
Складно на царевиче платья сестрино сидит, как раз впору будет. Нацепили на голову покров, да венок поверх него одели маковый. Млосно как-то Ивану стало, неспокойно, а коли прознает Кощей про обман, да как тут не прознать — как только повенчают их, так сразу правда, словно соломинка в воде, так и всплывет. Вовек сраму не оберется! Да за сестрицу, за Марьюшку, обидно! Ну что ж поделать, когда любит она этого Ваську, сына поповского? Негоже сердца влюбленные разлучать, а ему самому покаместь никто не мил, да не люб, от невесты своей нос воротит, по лесам прячется. Не лежит у него душа к Авдотье, важная она такая: так не сядь, этак не глянь, на все у папеньки позволения спрашивает — тоскливо с ней. Царская дочка, а хуже болотной кикиморы! Да есть ли она вообще эта любовь? Не видел, не встречал нигде. Вон царь-батюшка, да царь-матушка всю жизнь вместе, детей нажили, а счастье лучезарное все их стороной обходит. Едва друг на друга глянут за столом, а словом приветливым и вовек не обмолвятся. Вот и мается Иван, кручинится, коль и он от супруги за семью замками прятаться будет, то лучше покров венчальный с нее никогда не снимать. Так за думами тяжелыми до утра и просидел царевич, а настоящая нареченная в сундук в его светлице спряталась, чтоб раньше времени не сыскали. С первыми лучами солнца забежали в покои девки молодые, румяные, голосистые, давай-ка невесту привечать, да наставления давать. Стоит Иван, да только отмахивается, мол некогда мне ваши глупости слушать, а самому смешно так стало — ей-ей, и выдаст себя. Затянули старики, да подруги сестрицыны песню обрядную, прощальную, словно в путь последний провожают. Дрогнуло сердце предательски, словно на погибель верную идет. Да поздно уже отступать, дорога к алтарю-то близкая — прямо по красной рябиновой тропинке, как обычай Кощеевых предков велит. Собралась среди гостей и нечисть разная, за молодых кубки золоченые подымает, честный люд зубами да когтями пугает. Шагает он неспешно, по сторонам не озирается, чтобы часом не оступиться. Впереди алтарь виднеется — два дерева, грозою покореженные в одно сплетаются. Лентами да цветами украшено, а аккурат посередке волхв в одеянии белоснежном стоит, книгу старинную в руках держит. Подле него и Кощей — весь в черно-красном, глаза темные, волосы, словно вороново крыло на плечи спадают. Подает ему руку жених названный, на помост приглашая — сам бы взошел, да деваться некуда, чтобы тайну свою не выдавать. — Собрались мы здесь с вами в час положенный, чтобы соединить во имя Луны и Солнца сердца Кощея Бессмертного и Марьи Елисеевны. Согласен ли ты, Кощей, пред сия свидетелями взять в жены Марью, любить ее, почитать, да про обещание свое до конца жизни не забывать? — Согласен, — а голос-то у ирода окаянного низкий, бархатный. Колдовством окутывает, так невольно и заслушаешься, залюбуешься. — Согласна ли ты, Марья, пред сия свидетелями взять в мужья Кощея, любить его, почитать, да про обещание свое до конца жизни не забывать? — Согласна. — Тогда перед людьми и богами связаны вы на веки. От восхода Солнца красного и до самой Луны белесой. Быть же по сему. Почувствовал Иван, как земля из-под ног тихонечко уплывает, когда волхв венок его маковый на голову Кощея одел, а с него покров венчальный снял, как положено — жену мужу показывая. Ох, что тут началось! Отец, царь-батюшка, как увидел — так с трона и рухнул и челядь вместе с ним заодно. Нечисть загоготала, кубарем под столы покатилась, про подменыша шутки отпуская . Только Кощей стоит, улыбается, нехорошо так улыбается, хищно и глазами так и буравит, словно сердце на нитки нанизывает. Сглотнул царевич, прядь выбившуюся за ухо спрятал, из последних сил держится, чтобы по добру по здорову не убраться, пока не спохватились. Поздно, оклемался батюшка, да как напустился: — Как же так, Ваня?! — А нечего сестрицу без ее согласия за Кощеев отдавать! Вот и решил я справедливость восстановить, да спасти ее от мужа нежеланного! — Что ж теперь делать-то? Как же мне вину из-за дурня этого неразумного загладить перед вами теперича? — Незачем вину заглаживать, царь Елисей. Коль боги так распорядились, то его, как суженного и заберу. Все враз и умолкли. Не до смеха стало Ивану, он-то думал, что Кощей осерчает, обидится, да и отпустит его восвояси, а оно вон как обернулось. Права была, Марьюшка — дурень, он дурень! Кручинится царевич, упирается, а Кощей знай его под локоть тащит, отпускать не желает. Так и дотянул до лошади вороной со свадебными бубенцами, птицей в стремя взлетел и руку протягивает. — Полезай на лошадь, Иван. — Не полезу, — да кто же его спрашивать будет. Подхватил за стан, да и посадил впереди себя — только сапоги по воздуху замелькали. Неудобно сидеть ему, а деваться-то некуда. Сорвался конь колдовской с места — и поминай как звали. Остались позади и сестрица с батюшкой, и люд местный, и хоромы родные, и степи сердцу любые. Пролегла дорога их через лес дремучий прямиком в терем Кощея.***
Встретила их у дома богатого челядь с Лихом Одноглазым во главе. Как увидало оно, кого хозяин привез — чуть второй глаз не потеряло, еле успели девки черновласые каравай с солью у самой земли изловить. Всунули в руки и все приговаривают: — Милости просим! Откусывайте! — Ивану маково зернышко в горло не пролезет, да делать нечего — пришлось откусить, чтобы люд да нелюдь местную не обидеть. — Чей это ты хозяин за хозяйку нам такую диковинную привез? — а Кощей стоит рядышком, только посмеивается, на него все искоса поглядывает. — Не пристало тебе, Лихо, вопросы такие задавать! Царь Елисей, почитай, самое ценное отдал, как обычай древний обязывает. Принимайте, хозяйку, вашу! Наказую любить ее, холить и пожелания исправно выполнять! Заулыбались все, принялись обниматься, словами лестными молодых осыпать — радуются, что хозяин их женился, только Ивану невесело, повесил буйну голову. Подозвал к себе чернавку тихонечко, попросил в светлицу провести, чай умаялся он с дороги. — Кафтан ему да рубаху со штанами принеси, Варька! Иль царевич и дальше изволит сарафаны носить? Застыл Иван, слова вымолвить не может, только краснеет — щеки, словно жар в печи, полыхают, как вести себя с Кощеем не знает. Принесли ему девки во что обрядиться, да так и охнули, какой же он красавец неписанный. Царевич рубаху изумрудную надевает, смущается: сам знает, что пригож — кудри золотые, глаза, как водица родниковая, а как улыбнется ласково — так сердце девичье и затрепыхает. Не спустился он к вечерней трапезе, велел кушанья ему в покои принести, чтобы с мужем своим лишний раз не встречаться. Да легок напомине Кощей: аккурат с первой зорькой пред очи его явился. — Чегой тебе в столь поздний час надобно? — Коль назвался моей женой, Иван, то будь добр и супружеский долг исполнять исправно. — Чего? — взвыл не своим гласом царевич, из кровати резной выглядывая. — Ты это не подходи лучше, а-то зашибу ненароком? — Ты меня? Полно тебе шутки шутить, Ваня. Раздевайся давай. — А может не надо? — голосок жалобный, как у козленка от матери отлученного. Ох и Кощей: представил Иван, какая участь его ожидает, едва сознания не лишился от ужаса. Бывало девку-холопку поймает, да так на сеновале и попытается в губы лобызнуть, а она смеется, в шутку вырывается, солому ему под рубаху засовывает. Дело ведь молодое, но разные непотребства царевич себе не позволяет, не дорос еще. — Страшно? А что же ты тогда заместо сестры за меня замуж вышел? — Негоже замуж поневоле выходить. Она другого любит. — А ты, значит быть, по собственному желанию пошел? — покрылся он вновь румянцем стыдливым, глаза в пол спрятал. Опростоволосился, так опростоволосился — на все царства выходкой своей ославился. Нет, чтобы головой своей бестолковой подумать, да делами государственными заняться, тепереча на всю жизнь назабавлялся. — А может ты меня домой отпустишь, Кощей? — Венчальный обряд по всем правилам совершен. Теперь только смерть разлучит нас. — Тебе-то это не грозит! — Как знать. Может доведешь — вперед тебя к чертям сигону! Ох и умаялся я с тобой, Иван, спать пойду. Да не боись, как-нибудь в другой раз прелести супружеской жизни познавать будем. На том и оставил его. Темно в светлице, душно. Не спится Ивану, мысли покоя не дают. Как же ему теперь людям в глаза смотреть? Что Авдотья скажет, когда прознает? Поменял царевич шило на мыло, да ничего: утро всяко вечера мудренее. Так и началась его семейная жизнь.
