Отведенный в храм

My lover's got humour, He's the giggle at a funeral, Knows everybody's disapproval. Take me to church.

      В возрасте пятнадцати лет, довольно поздно, если сравнить с другими подростками, у Се Ляня на руке наконец появилась надпись, изящным черным браслетом обхватив его тонкое запястье. Се Лянь тогда улыбался, поглаживая большим пальцем буквы. Это не были иероглифы, что так и пестрили на руках других людей, когда Се Ляню удавалось это заметить. Он знал значение своей метки. Take me to church. Он слышал эту песню и иногда напевал ее, когда был один. Ему нравилась и лирика, что веяла некой грустью, нравилось и звучание. Оно пробуждало эмоции, заставляло вслушиваться и обдумывать каждую строчку. После получения метки Се Лянь прикипел душой к композиции, даже поставив ее на звонок. Правда, ему почти никто не звонил.       Се Лянь сжимал в руках список, перечитывая его каждые несколько минут, пока легким облаком в шерстяном свитере бродил между полок в магазине. Вечером он хотел опять попробовать что-то приготовить, даже невзирая на полнейшее отсутствие таланта и везения в этом деле. Невольно вспоминая прошлый опыт, Се Лянь подмечал, что каждый раз что-то шло не так. То кастрюля пригорала, то все ее содержимое оказывалось на плите, и это в лучшем случае, потому что однажды он соскребал жидкое месиво с пола. Подумав об этом, Се Лянь неловко улыбнулся, аккуратно положив в корзинку пачку с рисом. Впрочем, особо сыпать деньгами Се Лянь не мог. У него их попросту почти не было. Раньше, выбирая работу для души, он немного оплошал с возможной зарплатой. Так что, взяв еще немного мяса и более или менее свежих овощей, Се Лянь решил закончить с покупками. Его подсознание подсказывало ему, что он все равно только зря испортит эти продукты, вновь выбросив деньги в мусорное ведро вместе с полученной «отравой». Лучше бы купил что-то готовое, услужливо нашептывал ему голос разума. Разум он предпочел не слушать.       Еще стоя в очереди у кассы, Се Лянь слышал, как кто-то легко и непринужденно перебирал клавиши фортепиано, стоявшего посреди первого этажа торгового центра, заставляя его изливаться приятной мелодией. Се Лянь даже заслушался ненароком, пропустив момент, когда людей впереди него не стало, а кассирша бросила на него уставший взгляд с долей порицания. Придя в себя, Се Лянь нелепо извинился и, наскоро рассчитавшись, выбежал из магазина, оказавшись одним из многочисленных прохожих, собравшихся около фортепиано и человека за ним, которого Се Ляню никак не удавалось увидеть, пока он стоял в задних рядах. Но что-то тянуло его, заставляло желать просочиться чуть ближе, рассмотреть наконец человека, что одаривал публику своей незатейливой игрой. Се Лянь раньше не слышал эту мелодию, так что позволил себе предположить, что это было собственное произведение или же что-то столь забытое, что не сумело удержаться на плаву быстротечного времени. В силу своей визуальной хрупкости, Се Ляню не составило большого труда промелькнуть между толпой, даже никого не зацепив плечом по дороге. Он даже не споткнулся ни разу! Это можно было считать самым настоящим везением, наличием которого Се Лянь особо похвастаться не мог. Да, определенно хороший день.       Оказавшись впереди столпотворения заинтересованных людей, Се Лянь снял с плеч рюкзак, чтобы внутри него ничего не помялось и чтобы его попросту с него не стянули, воспользовавшись подвернувшимся случаем. Обратив свой взгляд на сидящего за фортепиано, Се Лянь взволнованно выдохнул. Перед ним был юноша с длинными черными волосами, заплетенными в косу, свисающую с одного плеча. Он выглядел потрясающе, держа осанку, подобную острому лезвию, и сидя в свободной красной рубашке. Се Ляню почему-то хотелось смотреть, рассматривать, он будто забыл, что это совсем некультурно, но незнакомый юноша привлекал внимание, и устоять перед ним было крайне трудно. Он выглядел чуть младше, чем он сам. Увлеченный созерцанием, Се Лянь не заметил, как в сторону него самого повернули голову. Он понял это, только когда почувствовал на себе взгляд. Теперь, когда юноша был повернут к нему в анфас, Се Лянь увидел, что у того была повязка на правом глазу, прикрытая на вид небрежной челкой. И тогда, встретившись взглядами, юноша начал играть, но уже другую мелодию. Его красивые кисти с невероятной белой кожей парили над клавишами, плавно, но с молниеносной скоростью, опуская на них пальцы. Сердце Се Лянь застучало в ускоренном ритме, и ему показалось, что он почувствовал, как по коже бегут мелкие мурашки. Он лучше кого бы то ни было знал эту мелодию, что срывалась ввысь, разносясь по торговому центру. Юноша слегка покачивался на низком стуле, внимательно следя за движением своих рук, и это, вместе с мелодией, которую он играл, казалось Се Ляню чем-то внеземным. Такого красивого исполнения ему еще не удавалось слышать. Оно было душевным. Он дышал замедленно, и взор его светлых глаз был прикован только к юноше за фортепиано. Он словно оказался один, как будто не существовало вокруг него толпы. Даже чужие голоса стихли, полностью отдавая Се Ляня под власть этой игры.       Юноша вновь повернул голову в сторону Се Ляня за мгновение до того, как первые слова слетели с его бледных уст. И он… почему он начал с припева? Се Лянь вздрогнул, и его сердце пропустило удар, когда слух уловил глубокий голос, коим звучала лирика.

Take me to church,

      Се Лянь приоткрыл рот, смотря юноше в глаза.

I'll worship like a dog at the shrine of your lies.

      Он не заметил, как поднес руку, запястье которой покалывало в месте надписи, к лицу, прикрыв ладонью рот.

I'll tell you my sins so you can sharpen your knife.

      Его дыхание участилось, а тело будто стало легче в несколько раз, словно его подхватил порыв ветра.

Offer me my deathless death.

      Голос юноши был переполнен чувствами, что порывались выплеснуться из него, как вода из берегов некогда спокойной горной реки, топя все вокруг. Этот музыкант чувствовал, о чем поет, так, как бы исповедовался тот, кого одолевали подобные эмоции. Подобно реквиему, текла его песнь.       Он на секунду остановился, прежде чем допеть последнюю строку припева:

Good God, let me give you my life…

      Се Ляню показалось, как внутри него затрепыхался рой бабочек. Он дышал через раз, совсем не понимая, что происходило, и расширившимися глазами смотрел на юношу, который продолжил играть, только уже с самого начала, донося свои мысли через порождаемую его руками музыку. Те самые слова… он пропел их, смотря Се Ляню в глаза — в самую душу. В его голове цветными пятнами проносились картинки, которых он никогда не видел. Но ему казалось, что в одном человечке он узнал себя, только… так кроваво… страшно… виски начали больно пульсировать, и Се Лянь схватился за голову, зажмурив глаза, пока прекрасным плачем разрывалось фортепиано. Се Лянь сделал несколько шагов назад, резко упершись спиной в чью-то грудь. Он бросил извинение, пока гул в голове нарастал, перекрывая собой даже музыку. Люди сзади него разошлись в стороны, пропуская пройти дальше, уйти совсем, сбежать, возможно.       Юноша прекратил игру. Се Лянь не видел, когда он это сделал, но он вдруг почувствовал прикосновение к своей руке. Почти невесомое, но наполненное такой осторожностью, будто он был хрустальным, вот-вот мог рассыпаться по полу острыми осколками. — Гэгэ..? — услышал он обеспокоенный голос перед собой, но голова продолжала болеть, словно высасывая силы. Он боялся. — Я не могу вспомнить… — прошептал в ответ Се Лянь, давя в голосе испуганные нотки. — Не могу вспомнить… — казалось, что ему было необходимо сказать это. Слова сами вырвались из его рта. И он наконец решил открыть глаза.       Юноша стоял совсем близко, взволнованно всматриваясь в его лицо. А мысли Се Ляня все еще переполняли картинки и обрывки фраз. Он даже слышал голоса, и один, один был таким знакомым. — Я не могу тебя вспомнить, — даже не подумав, тихо выпалил Се Лянь. — Ты… как тебя зовут? Как твое имя?       Юноша закрыл глаза и почти незаметно улыбнулся, и Се Лянь почувствовал, как напряглась чужая ладонь на его руке. — Сань Лан, — в то мгновение его голос был подобен шелесту листьев. — Меня зовут Сань Лан.       По щекам Се Ляня покатились горячие слезы.       Хуа Чэн вновь так долго ждал, что теперь не мог поверить в то, что это не было его очередным сном. Сном, в котором он вновь видел бы Его Высочество, но ничего не мог бы сделать, чтобы помочь. Он вздрогнул.       Он попытается помочь Се Ляню вспомнить, и тогда тот все поймет.        Хуа Чэн родился больным, но ему это нравилось. И единственных раем для него была возможность оставаться рядом со своей любовью.