Озари меня, ярое пламя

Убиенный спасётся через Казнь.

Предай огню свой Прах.

Убиенный спасётся через Казнь.

До последней капли крови на устах.

      Я ступаю на эту грешную землю тогда, когда пожелаю. Смерть для меня — новая жизнь, а люди — низшие существа, для которых я определяю исход. Они кричат, молят, защищаются, пытаются спастись, но есть ли место для тех, кто рушит свои же законы?       Европа. Это место кишит аристократами и людьми, чьё существование не имеет смысла для Великих Господ. Нищие, брошенные своими же Богами, они гниют на улицах, принося в этот мир новые болезни.       Моё существование противно всем. Но лишь в смерти жалкие людишки равны перед друг другом. Это неизбежно, к чему бесполезные сопротивления? Они придают значение тому, что его не имеет, объявляя саму мою суть как чёртово Проклятье восседающего на небесах. Возможно, так оно и есть. Ведь даже я не знаю своего происхождения. Я — всё, я — умертвляющая пустота, я живу в каждом, кто попадётся, и в нём несу свою волю.       Очередной небольшой городок медленно прогибается под гнётом судьбы. Хотя не всегда именно ей приходится брать на себя нелёгкую роль злодейки. Это их вина. Расплата за предрассудки и слепую веру. Меня ничуть не печалит тот факт, что людишки, можно сказать, самостоятельно помогли мне взобраться на верхушку. Столько ошибок, столько жизней — впустую. Они веками интересовались, что происходит с их жалкой душонкой после смерти.       Ничего. Лишь пустота, поглощающая, настолько холодная и мрачная, что даже мне в некотором смысле жаль.       Курносый малыш стоит посреди улицы и тихо шмыгает, утирая маленькой ладошкой горячие слёзы. Его аккуратное лицо покраснело, а голос охрип из-за пронзительного плача. В ногах у ребёнка валяется женщина. Она не дышит, не шевелится. Ясно дело — совсем недавно простолюдинка сделала свой последний вздох. В уже ослабшей руке она всё ещё сжимает ткань тонких штанов своего обезумевшего от осознания потери сына. Откуда-то бросает свой испуганный взгляд мужчина, несколько раз перекрестившись и небрежно плюнув через плечо. Его не волнует трагедия, лишь сам факт того, что незнакомка погибла от страшной чумы. Миловидная девушка, подбирая подол своего пышного, но изрядно изорванного платья, тихо взвизгивает и указывает на ребёнка пальцем.       — Не реви, жалкое отродье! Стало быть, раз мать издохла, то и ты прокажённый! — срывается на крик девушка, привлекая к себе ещё большее внимание, чем плачущее недавно чадо.       Глупая девчонка. На мальчишке нет метки. Он просто убитый горем ребёнок, которому нужно внимание. Но разве это будет волновать тех, кто беспокоится только за свои никчёмные шкуры. Они готовы слететься стаей и уничтожить якобы рассадник болезни, а после, довольные своим «героизмом», вернуться к размеренной, никчёмной жизни.       Я здесь недавно, а потому люди только начинают остерегаться. Но даже сейчас, когда болезнь только набирает обороты, они уже готовы перегрызть друг другу глотки. Забавное зрелище. Наблюдать за безумием людей, за их страхом, полным разложением личности достаточно интересно, чтобы посвятить этому всю себя без остатка. Даже отсутствие иного выбора — несомненный плюс.       Моя мертвенно бледная ладонь касается его мягкой макушки, зарываясь пальцами в каштановые пряди. Это тепло. Оно обжигает, убивает меня изнутри, заставляет действовать вновь и вновь. Я чувствую жизнь: быстрый кровоток, учащённое биение сердца и сбитое дыхание. Это отчаяние, за которым обычно отрадно наблюдать. Человек разбит, сломлен и теперь является идеальной жертвой для того, чтобы предать мучениям не только душу, но и тело. Медленно, въедаясь в каждую клетку, заполняя все мысли, я вызову в нём желание скорой смерти.       Малыш поднимает своё заплаканное лицо, мокрой от слёз ладонью растирая по нему их остатки. Он устал настолько, что не может даже проглотить ком, застрявший в горле, безуспешно вдыхая в себя как можно больше воздуха. Его голос охрип, стал ниже, а после и вовсе сорвался. Он замечает меня. Единственный из толпы. Но не пугается, не отпрыгивает, а обнимает. Прижимается так крепко, как только может. Он ищет опору в чужом человеке, не зная о нём ровным счётом ничего. Надеется на поддержку, на ответную ласку. Это так… Наивно. Дети — наиболее слабые и менее устойчивые существа.       Я опускаю руки на его плечи — впервые он вздрагивает, ощущая их замогильный холод. Мои глаза пусты, в них нет ничего, кроме той тьмы, которой каждый человек опасается. Черты слишком остры и неестественно вытянуты. Он видит это, испуганным взглядом осматривает каждую деталь, но теперь не может сдвинуться с места. — Я подарю тебе вечный покой, дитя, — мой голос звучит низко и скорее пугающе, а пальцы впиваются мёртвой хваткой в хрупкие детские плечи. Хруст. Я слышу, как рушатся кости, а лицо ребёнка впервые охватывает агония от истязания. — Пади ниц, человек.       Коленки подгибаются, а из сомкнутых уст вырывается небольшая струйка крови, медленно стекающая по подбородку к шее. Зараза распространяется по организму быстрее любого яда. Температура тела быстро повышается, глаза наливаются кровью — капилляры в них стремительно лопаются один за другим. Ребёнок, неспособный удержаться на ногах, полностью оседает на землю, когда моя крепкая хватка ослабевает. Его головка лежит прямо на груди усопшей матери.       Грудная клетка вздымается последний раз. Мгновенная смерть. Теперь каждый норовит бросить неосторожный взгляд на два трупа — матери и её ребёнка — и сплюнуть на землю, шепча очередное проклятье. Им плевать на погибших, плевать на две отнятые по случаю судьбы жизни, плевать на всё, что не связано с ними на прямую. Они винят во всех своих бедах болезнь, то, что, по сути, не сможет ни оспорить этого, ни как-либо отомстить. До тех пор, пока сами люди по глупости не впустят заразу в свой организм, позволив мне хозяйничать и играть с их жизнями до полного физического разложения.

Если бы я могла отнять души, то сделала бы это. Однако нельзя отнять то, чего нет.