The January Moon

— Прости, — швед виновато потупился и уставился в пол. Волосы, совершенно мокрые и взъерошенные, закрывали лицо, с куртки сползал подтаявший снег, кеды… кеды можно отправлять на свалку. «Выкину — будет дуться», — подумал гитарист. — Ну что, «прости», шведское ты дурачьё… — Евронимус аккуратно закрыл бутылку с газировкой, сдвинул письма поважнее на край стола и посмотрел на Дэда. Вокалиста он почти не видел. И зрение за последний год упало, и солнце било прямо в глаза. Оранжевые блики мерцали у шведа за спиной, и весь он казался не человеком, а силуэтом из чёрно-золотых клякс. Эти кляксы покачивались и перемещались, с плеском падали на пол. Падали так, словно сам швед медленно растворялся в мутном январском солнце… — Так, — норвежец моргнул, поправил очки и всё-таки встал из-за стола. Несколько старых писем тихо упали на ковёр. Зашуршали. Швед поёжился. — Ойстейн, не смотри так… — он улыбнулся, поднял голову. Волосы блеснули в луче. А если они не на самом деле блестят? Если ничего этого нет? Стоп. Только не сегодня. Гитарист снова моргнул, смахивая сонное оцепенение. Не думать про это, не думать… — Ну, а как мне на тебя смотреть? Тебя даже Йорн не дождался. Вроде как на час уходил, а в итоге? — Ну… — Дэд прижмурился и слабо улыбнулся. Мягко так. Призрачно. — Иди-ка сюда, — голос гитариста был строгим, а глаза уже улыбались. Дэд чуть попятился. Хотел сказать, что он не заметил, что забыл часы, что там просто был парк и замёрзшие птицы, и улицы в снегу, и ему казалось, что он наконец стал призраком, что всё это не на самом деле, что… Хотел. И не сказал. Не надо говорить про призраков. Он так и стоял, замерев, пока Евронимус закрывал дверь, стаскивал с него промокшую насквозь куртку, стряхивал остатки снега с волос и куда-то тащил. Оно всё было каким-то прозрачным и ярким, слишком тёплым для того, чтобы быть настоящим. В январе не бывает тепло. В его день рождения — особенно. Он же даже родился не живым. Откуда здесь взяться теплу?.. — Эй, Пелле. Приём, — гитарист наклонился совсем близко и настойчиво тряс его за плечо, заглядывая в глаза. — Ты чего? — Не знаю, — Дэд поёжился. — Холодно. Вернее, совсем не холодно. И это странно. — Чай возьми. И не валяйся в снегу… опять ведь сляжешь, как прошлой весной. Не хочу я так. Что ж ты о себе не думаешь… я же беспокоился. «И почти не спал». — Прости, — Дэд опустил голову на чужое плечо и прикрыл глаза. Норвежец сидел рядом, совсем вплотную. Взглянул куда-то в сторону, выключил свет, потянулся за гитарой. Сквозь шторы всё ещё сочилось солнце, но в углах спальни уже вились тени, выползали из-под батарей, шевелились за шкафом и под тумбочкой, уютно устроились на ковре. Ручные это были тени. Вечерние. Совсем не похожи на те, что приползают на рассвете. Тех теней Дэд боялся. Боялся, никогда себе в этом не признаваясь. Они чуть не забрали Соти. И чуть не забрали его самого. А может, забрали? Может, их обоих здесь и нет? На самом деле. — Знаешь… — швед упал на матрас, вытянулся во весь рост и зажмурился. Длины кровати ему едва хватало. — М-мм? — Ошет тепло улыбнулся и дёрнул струну. В воздухе зазвенело. Даже и не понять, сказал ли он что-то вообще, или снова решил использовать гитару вместо слов. Появилась у него в последнее время эта привычка. Чем больше народу крутилось вокруг них и Helvete, чем успешнее становилась группа и альбом, тем тише становился Евронимус. Тише… Вокруг него, нет, них обоих, по-прежнему собиралась чёртова толпа тусовщиков и фанатов, и Евронимус по-прежнему принимал их со своим «отбитым радушием», как говорили некоторые, но что-то в нём словно бы сломалось. После «того августа» сломалось. Месяц реабилитации, месяц выкарабкивания из ада. Поначалу казалось, словно всё это не оставило следов, кроме тех чёртовых шрамов, что видел только он, Дэд… Но нет. Такое. Оно в любом случае убивает. Если не всего тебя, то часть. Ему ли не знать. Им ли не знать. Больше всего Дэд боялся, что на этом всё. Их связала клиническая смерть, его смерть. И он был уверен, что вторая может и должна их разделить. Откуда он взял эту чёртову мысль? Хрен его знает. Она преследовала его всё это время. И чем больше мерзкого напряжения висело в воздухе, чем тяжелее становилось и чем страшнее, тем больше он в это верил. А потом страх прошел. В тот момент, когда пульс остановился. Что-то внутри зазвенело, как сломанный микрофон. И оборвалось. Замкнуло. А потом начался новый отсчёт… — Новый? — Евронимус повернул голову и придвинулся ближе, к самому плечу. Теперь гриф его гитары лежал у Дэда на груди. Холодно. — Да… Время новое. Я снова. Прости… — Мне нравятся твои мысли вслух. Эта твоя… тёмная поэтика. Она даже в покое злая, чёрт возьми! — Ошет тихо рассмеялся. — Я просто вспомнил «тогда», — швед вздрогнул. — И я. — Ты другим стал. Словно ты устал от людей. Словно стал мной. — А ты воскрес. Вместо меня. — Наоборот. — Наоборот… — А ты хочешь? Еще больше «наоборот»? Глаза в глаза. Шёпот в самое ухо. Дэд вздрогнул, когда чужие ладони коснулись его груди, волос у самой шеи, потянули легко. Он откинул голову назад, позволил гитаристу сжать себя сильнее и распахнул глаза. Было мягко. В ушах шуршало чужое дыхание. Шеи касались. Дьявол… Тёплые руки оказались под футболкой, и швед снова вздрогнул. И когда Ойстейн успел отложить гитару? А он соскучился по этому теплу. Только бы оно оказалось настоящим. Пожалуйста. Пожалуйста. Ближе. Швед приоткрыл губы, позволяя и отвечая. — Чёрт… так было… тот сон про луну… Дэд вытянул руки над головой, зажмурился. Евронимус аккуратно сел сверху и выпрямился, покачиваясь на его бедрах. Саамские глаза гитариста странно блестели в темноте. — Какой сон? — он снова склонился ниже и мягко коснулся чужого горла. — Мне понравится? — Не знаю… Ты, я, луна… Ты был в гробу, я тоже, и луна капала холодным воском, пока мы… ты так бился подо мной. — Хочешь этого? И снова шёпотом в самое ухо. Швед резко вдохнул. — А ты?.. — Да, — гитарист склонил голову набок, тоже зажмурился. Волосы закрыли лицо, руки упали вдоль тела. — Я тебе позволю. Только расскажи. В чем сон? Докажи. Что это всё… — На самом деле, — Дэд продолжил одними губами. Снова зажмурился. Снова открыл глаза. И снова закрыл. — Чёрт, Соти… А если я тебя слишком сильно? В тот раз я слишком плохо думал и… — Заткнись уже, глупый ты швед… Дэд не видел, как Евронимус улыбнулся. Тепло и тихо. Как склонил голову набок, вздрогнул едва заметно, закрыл глаза. Дэд не заметил, как Евронимус потянулся к его рукам. Выдохнул рвано, когда цепкие пальца гитариста мягко коснулись шрамов на его запястьях, сжали аккуратно, потянули. Швед почувствовал, как его ладони легли на чужие бедра. — Не бойся. Ты же можешь. Я знаю. И я знаю, что ты об этом думал, — слова Ошета осели у него на губах. Так близко. Чёрт. Как же он не понимает. Не понимает своей хрупкости. Не понимает того, каким может быть его «глупенький светлый швед» на самом деле. Соти же отдает себя ему. Отдает без остатка, с таким доверием и готовностью. Даже с готовностью на боль. Нет. Да. Дэд не ответил. Сжал руки на чужих бедрах, резко провёл вверх, задирая футболку, ещё сильнее сжал на талии. Дёрнул хрупкое тело вниз, на себя, прижал вплотную изо всех сил. Почти швырнул в сторону. Подмял под себя. Норвежец тихо охнул. Вот и всё. Он попался. Светлые глаза Дэда блестели прямо над ним, костлявые ладони до боли сжимали запястья, острые колени удерживали его на месте. Лицо шведа пряталось в уютной темноте, и только по губам блуждал странный уличный свет, рисуя больную улыбку. Евронимус вздрогнул: его колени резко развели в стороны. — Какой ты всё-таки… хрупкий, уязвимый, совсем невысокий. Нахохлившийся и светленький. Видишь плохо. Маленькая сова… Швед резко наклонился, аккуратно лизнул чужие губы. — А я ворон. Ты знаешь, что вороны охотятся на маленьких сонных сов? Губу прокусили до крови. Норвежец почти всхлипнул. Чёрт… как Дэд переменился… — Страшно? Вокалист снова усмехнулся. Тихо и хрипло. Тонкие пальцы забрались под футболку, с силой царапнули кожу на груди, ещё и ещё. И дёрнули ткань. Стало холодно. И сразу же — тёплое влажное касание. Швед аккуратно целовал каждую царапину, каждый шрам. И те, свежие и яркие, что оставил он, и те старые белые следы. От Варга. — Чёрт, Пелле… Зубы шведа скользнули по горлу. — Ты хочешь, чтобы я был жёстким? Таким, каким ты бываешь в плохом настроении? Щёлкнул ремень, пряжка коснулась пряжки. Гитарист выгнулся, его тело коснулось тела шведа. Дьявол. Как тепло. Как… Щёлкнула вторая пряжка. Ладонь вокалиста легла ему на бедро. И под пряжку. Всё ниже и ниже. Чтоб тебя… — Уверен? — Дэд спрашивал, лишь спрашивал. А его пальцы сжимали, как тиски. Ошет всхлипнул.

***

Было страшно. И больно. Вокруг резвились тени, где-то далеко качался больной электрический свет. Самая большая тень — та, что с улыбкой. Она нависала прямо над ним. Евронимус чувствовал, что держат его крепко. Это не любовь и не ласка, лишь желание удержать на месте, сломать и обладать. Полностью подчинить себе. Нет, не так. Сделать своим и взять без остатка. Эта тень, худая и высокая, какая-то острая, двигалась быстро и резко. Заламывала руки. Удерживала колени, согнув до боли. Всё вжимала и вжимала себя в него, раз за разом, быстрее и больнее. Сколько он это выдержит? Ведь тень… она даже не живая. Живые дышат, с живыми тепло. Они мягко отвечают на поцелуи, улыбаются в губы, стонут тихо. С этим существом всё было не так. Тень была холодной. Тень молчала. Иногда она замирала, падала на него и впивалась зубами в шею, прикусывала почти до крови. И улыбалась, услышав всхлип. Так не хотелось. Потому что так было тогда, в августе. Или нет? Тогда было жарко и мерзко, страшно не до оцепенения, а до дрожи в коленях и ненависти. Тогда он отбивался, сам кусал пока мог, даже смог ударить. Да без толку. Всё равно он оказался на коленях, и пряжка чужого ремня блестела у самых глаз, и губы уже касались плотной ткани, волосы всё больнее тянули, намотав на кулак, и голову притягивали ближе, вжимали лицом в отвратительную ткань под ремнём, так, чтобы он чувствовал губами эту жёсткость, словно он — какая-то шлюха… Даже над его именем посмеялся тогда. Чёртов Варг. И он был такой же тенью. Чужой и жестокой. Дёрнуло сильнее, обожгло изнутри болью. Евронимус сдавленно выдохнул, почти вскрикнул, резко открыл глаза. Он был здесь. Мерзкая псина. Усмехался неровно, усмешка эта словно съехала на шрам, а рот казался чёрным провалом. В глазах плескалось волчье бешенство. — Эй, Евро. Нравится? Нравится, как я беру тебя? Ну давай, признайся уже, скажи это вслух. Ты ведь уже мой. И снова обожгло, сдавило, где-то за окном качался и звенел больной свет, и стекло резало грудь. Оно было везде, и в каждом осколке отражалась разбитая молотом луна. Самая крупная и яркая — в том, что ближе всех. Этот осколок впился ему в грудь. И другой, ещё ближе. Он блестел у глаза. Или… Евронимус вздрогнул, почувствовав острую сталь на лице. Нет. Пожалуйста. Нет. — Да. Просто скажи, — лапа Варга впилась в его бедро, заломила, почти прижав ногу к груди. Как же больно… Чтоб ты сдох. Чёртова тварь. Смотреть ему в глаза Евронимус уже не мог: собственный взгляд заливала кровь. — Говорящий ты совсем не такой приятный. Хотя рожа милая… но там ты ещё приятнее… Сдавило, обожгло. Ещё раз. И ещё. Тень дёрнулась в последний раз, зарычала почти по-волчьи. Дрянь. Предатель. Шлюха. Дрогнула чужая рука, лезвие скользнуло. Глаз. Голова. Тьма. Только тёплая кровь на лице. И больше ничего. Навсегда. Где ты, Пелле? Забери меня.

***

— Прости. Тихий голос шведа, мягкое касание. Решил погладить по голове, значит… Рука была холодной и мокрой от снега, этот снег каплями стекал с тонких пальцев, таял на тёмных взъерошенных волосах. — Где ты, Пелле? — Евронимус встрепенулся, потёр глаза под очками, пытаясь согнать сон. Вокалиста он почти не видел. И зрение за последний год упало, и солнце било прямо в глаза. Оранжевые блики мерцали у шведа за спиной, и весь он казался не человеком, а силуэтом из чёрно-золотых клякс. Эти кляксы покачивались и перемещались, с плеском падали на пол. Падали так, словно сам швед медленно растворялся в мутном январском солнце… — Ты чего такой потерявшийся? Дэд улыбнулся, тепло и немного растерянно, кивнул своим мыслям и закрыл дверь. Свет исчез. Янтарные капли растворились в полумраке. Теперь с куртки стекали лишь серые остатки снега, глухо капали на ковёр, а швед стоял, промокший насквозь, совсем близко. Тепло и виновато жмурился. — Кошмар, Пелле. Просто кошмар. — Тот? — Да. Но… — Евронимус резко встал, подошёл вплотную, серьёзно взглянул из-под треснувших стёкол. Выкинуть их, и дело с концом… — Что? — Швед склонился ниже. Голова к голове. Лоб ко лбу. Так тепло и близко. Норвежец вздохнул. — Но не сегодня, вот что. Сегодня твой день. А все кошмары — для концерта. Днюхи отмечают вдвоём, Пелле. А не втроём с глюками и… Дэд не дослушал. Взял за подбородок, потянул вверх. Губы к губам. Касание. Обычно он не был настойчив, не показывал ни силы, ни уверенности, лишь поддавался тихо. Но не теперь. Теперь вёл он, прижимал к стене он, обнимал, стискивая талию, тоже он. Глупый светленький швед. Очки полетели на стол, затерявшись в бумагах и бликах зелёной лампы. Знаешь, Соти, сейчас они тебе совершенно не нужны. Евронимус закрыл глаза вслед за Дэдом.