Обоняние

      Легко пахнет свежей травой, поднятой с земли пылью и чем-то ещё — очень-очень тёплым.       В руках у Лео чашка горячего чая. Она греет ладони, приятно и настойчиво жжёт в кончиках худых пальцев, почти обжигает. Лео держит крепко, но не замечает её жара, как не замечает того, что не сделал ещё ни глотка.       Всё его внимание посвящено Элиоту.       Сегодня — майская суббота. День, на который назначена тренировка с Брейком. День, когда Элиот выкладывается намного больше, чем до простого и сухого «на полную».       Лео сжимает чашку — волнуется, — но благодаря слабости Лео и его лёгкому головокружению хрупкому фарфору Шерон ничего не грозит.       — Ты слишком тороплив и неосторожен, — с придыханием говорит Брейк. — Сосредоточься.       Элиот делает выпад, другой. Он нападает на Зарксиса Брейка, пытается, не оставляет попыток, и выглядит это… совсем не так как должно. Раз за разом Элиот промахивается, ошибается и оступается. Брейк легко отбивает все атаки — словно танцует со своей госпожой. Сражается с Элиотом, как в первый раз — даже не наносит ответных ударов.       Всё не так, Элиот, ты ведь умеешь намного больше.       Элиот — отличный мечник. Не лучший, нет, конечно, нет, ведь он так молод и пылок, он только учится, и Брейка — знают об этом все трое — побеждать ещё рано. Элиот не лучший, но отличный — об этом тоже знают. Все трое.       На всех соревнованиях, о которых Лео знал или на которых ему посчастливилось присутствовать, Элиот побеждал — честно и заслуженно.       — Сильнее, — учебным тоном приговаривает Брейк. — Упорнее, Найтрей, плавнее.       Обычно Элиот сражался с таким неизменным запалом, упорством и огнём, что обжигало даже тех, кто наблюдал в нескольких метрах поодаль.       А сегодня это пламя едва ли согревает самого Элиота. Лео волнуется и сжимает губы. Он знает, в чём дело, знает — точно так же, как знает Элиот. Но Элиот ведь тот ещё упрямец — спорит и стоит на своём с тем же упорством, с которым из раза в раз старается победить Брейка.       В руках у Лео — чашка. В руках же Элиота — меч.       И щёки их обоих нездорово бледны.       Уже как два года Лео прячет свою шею так, как прячут её самые бесстыдные девицы в Латвидже — из-за отметин. За шарфами, воротниками, волосами…       Но если отметины девиц Латвиджа понять — не принять — могут всё, то отметины Лео — отметины самого разного характера, к слову — едва ли. Сам же он принял это легко и без колебаний. Сам на это пошёл и шёл до сих пор, из раза в раз споря с Элиотом и уговаривая. Легко принял, а привык ещё легче — стал зависим.       Элиот вновь промахивается.       Это не тот промах, после которого спокойно ухмыляется Брейк или вспыхивает Элиот. Это промах, вызывающий на лице Брейка недоумение и сдвинутую к переносице бровь, это промах, не вызывающий в Элиоте ничего, кроме разочарования и вины за свою неловкость.       Так не должно быть, не должно, это…       Элиот падает — на него светит солнце.       О, Лео предупреждал. Говорил ему, уговаривал, просил, почти — какая ирония — приказывал. Говорил ему, говорил… говорил же! Чёрт.       Ну и к чему это глупое упрямство, к чему? Лео плевать на эти святые принципы, когда дело касается здоровья Элиота, они ни к чему, ведь Элиот выдумал их правильность в этой ситуации…       Вот же чёрт.       За Элиотом падает и его меч, собой давит свежую зелёную траву. У рук Лео плескается в стороны не надпитый ни разу чай.       Лео подбегает к Элиоту кажется даже раньше, чем успевает среагировать Брейк.       У Элиота влажная, нездорово горячая шея, закрытые веки, едва дрожащие ресницы. Лео сжимает губы и хватает его под руки, оттаскивая под дерево — в тень.       Брейк не теряется, помогает — без него было бы дольше и тяжелее.       — Простудился? — спрашивает Брейк.       И Лео не отвечает: потому что этот вопрос пронизан лёгким, очевидно-знающим сарказмом, потому что Лео давно догадывается о том, насколько пронзительна проницательность Брейка. Ему не нужны ответы — всё знает сам. И хочет только убедиться.       «Бледные, измученные и уставшие, совсем голодные, а ещё что-то пытаются», — так он думает, да?       Лео хмурится, мотает головой. Садится рядом с Элиотом — их костюмы безнадёжно испачканы — и плевать. Своим платком Лео взволнованно вытирает Элиоту лоб, виски и шею, убирает кверху чёлку, убирает за ухо длинную любимую прядь. Его движения рваные, резкие, но заботливые.       — Не стоило приходить сегодня, — говорит Брейк.       — А вы когда-нибудь с ним спорили? — отвечает взволнованно Лео.       — Мне не понаслышке известно его упрямство.       Лео фыркает, торопливо собирает свои волосы на одно плечо и рывком развязывает ленту у шеи — её обдувает летним ветром.       До этого Элиот падал так лишь раз — в самом начале их знакомства.       И сейчас Лео хочет загрызть себя — до литров крови — за то, что допустил это снова.       Брейк рядом хмыкает, на что Лео хмурится сильнее: чувствует его пронизывающий взгляд на оставленных Элиотом укусах. Лео игнорирует, достаёт из кармана небольшую брошь, которую всегда носит собой — из-за острых углов и из-за иголки.       Брейк вовремя хватает его за руку, когда металл уже касается кожи, и быстро, до самого горла проталкивает меж мягких губ Элиота…       — Что это?       Лео взволнованно смотрит на Брейка, на Элиота, на Брейка. На Элиота — щупает шею и берёт за ледяную — ещё больше чем всегда — руку. Брейк расслабленно улыбается, садится рядом и прислоняется к столбу дерева:       — Я, конечно, ничего против эротики не имею… — Лео закрывает шею волосами, —…но сейчас явно не время. Волшебная конфетка, — спокойно поясняет Брейк. — Грубо говоря — кровь. Некоторые… наработки. За исключением лёгкого головокружения, сейчас ему станет полегче.       Его слова немного сбиты и неясны — из-за отдышки после схватки. Наверное, года дают о себе знать, но он отнюдь не выглядит устало.       Дрожь в ресницах Элиота унимается, он вздыхает, и вместе с ним вздыхает Лео. Не теряет бдительности, но немного расслабляется — кажется, и правда легче.       Лео садится к дереву с другой от Элиота стороны, и осторожно, заботливо придерживает его голову на своих коленях. Брейк задумчиво смотрит куда-то в сторону, и Лео позволяет себе подгладить Элиота по волосам. У него размеренное дыхание, спокойное выражение лица — будто бы просто спит и всё хорошо. Пот потихоньку сходит с кожи, всё явно успокаивается, и Лео откидывает голову к шершавой коре. В ней неприятно путаются пряди.       — И больше ничего не спросишь? — лениво тянет Зарксис. На его белую, измазанную землёй и травой из-за схватки, обувь тёплыми лучами падает солнце. — А как же «чья это кровь», «какой ужас», «что за наработки такие»?       Лео нечасто чувствует тепло солнца на себе — всегда ходит вместе с Элиотом, где-нибудь в тени.       — Вы станете причинять Элиоту вред? — спрашивает Лео, а в ответ получает лаконичное «нет». — Тогда ничего.       — А ты станешь мне доверять? — спрашивает Брейк, на что получает свой же ответ:       — Нет.       Как отрезали — оба.       — Но если вы врёте, я…       Брейк заливается тихим смехом:       — Твой маленький герцог мне не нужен. Ничего ты мне не сделаешь.       — Знаю, — кивает Лео, касаясь щеки Элиота. — Но я был бы разочарован в вас.       — Считаешь, я никогда не вру?       Брейк поворачивается, заглядывая Лео в глаза — вот так, прямо сквозь очки. Это совсем не Элиот, который всегда норовит их стянуть.       — Вы врёте, — без раздумий отвечает Лео, — врёте — и много. Чем-то вы похожи на Винсента…       — Не сравнивай меня с этой помойной крысой, — перебивает Брейк. Тон голоса в этот момент у него лёгкий и даже шутливый, но звучит так, будто он готов убивать — и крыс, и слуг Найтреев.       Лео продолжает:       — Но я не замечал за вами той лжи, которая была бы… была… не то, что бы вы никогда не врали просто так, но ваша ложь либо не имеет серьёзных последствий, либо сказана во благо.       — А навредить младшему Найтрею не может быть во благо? Не думай, что знаешь меня достаточно хорошо для таких суждений, — хрустит леденцом Брейк. Лео не замечает, когда он его достаёт и распечатывает.       — Я только предполагаю.       Брейк фыркает — такое чувство, что он где-то лукавит. Всегда. Элиот тоже на это жалуется — иногда. Они… совершенно разные, и Брейк, наверное, смеётся с молодого и неопытного, вспыльчивого и прямого юноши Найтрея. Но Лео об этом не спросит — потому что сам он очень высокого мнения об Элиоте, и чужие здесь не нужны. И потому что Элиот не простит, если узнает, что Лео спрашивал такое у Зарксиса Брейка.       — Будешь?       Брейк протягивает Лео конфету.       — Нет.       Лео думает, что вредить Элиоту — точно не может быть во благо.       — Вампиры — не те, кто должен существовать, — говорит Брейк. От плутовских улыбок до важного тона голоса он скачет за секунду. — Они опасны почти так же, как цепи. Скрываются лучше, распространяются быстрее и легче, вредят…       — Элиот — нет. Он не виноват, что он такой.       — Я знаю, — с леденцом в зубах отвечает Брейк и невнятно говорит дальше: — Мало кто хотел стать вампиром и почти никто в этом не виноват. Жить с этим бывает очень тяжело, если ты… слишком нравственен.       — Я слышал, что кто-то просто запирается у себя в комнате и больше не выходит. А кто-то нарочно гуляет под солнцем. Поэтому леди Шерон сегодня не пришла? Ей нужна помощь?       Брейк тянет с ответом, улыбается так, как не улыбался никогда раньше. Это наводит на мысль, что Лео если не прав, то к правоте близок. Хрустит леденец.       — Если бы это было так, разве я бы её покинул? Просто у леди Шерон есть дела.       — Дамские дела?       — Абсолютно верно! Дамские дела. Они не терпят мужчин.       Лео фыркает и вытирает итак сухой лоб Элиота — на всякий случай. Летом всегда тяжелее — как бы ни старался держаться, всё равно чувствуешь себя плохо. Легче становится только к ночи и…       Больше Лео не уступит Элиоту в таких спорах — никогда. Никаких тренировок днём, никаких встреч, никаких, вообще, планов. И пусть хоть заглотнёт Лео целиком с его немногочисленными литрами крови.       — Ты выглядишь не лучше него, — кивает на Элиота Брейк. — Не то, что бы я волнова-а-ался, но тебе бы хорошо подумать и о себе. Лео отворачивается, облизав губы:       — Не умру.       Элиот ворочается, хмурится, приходит в сознание.       — Попроси Элиота не распространяться об этих конфетках, — продолжает Брейк, доставая из карманов своего белого пальто целый мешочек. Лео берёт его без раздумий — подумать можно и потом. — Не нужно пускать слухи. Пока — нет.       Лео кивает, уже представляя, как трудно это будет: «Но, Лео, это же решение всех проблем, это лекарство от убийств, нужно сказать родным, нужно!..». О, Элиот не согласится долго молчать.       — Вы хотите ввести это в массовое использование? — спрашивает Лео, чуть взвешивая в руке мешочек. Действительно можно принять за конфеты — сразу понятно, кто разрабатывал дизайн.       — Если получится, — задумчиво кивает Брейк, — не все захотят, я уверен. К тому же, сейчас есть некоторые трудности…       Лео хочет спросить, о каких трудностях идёт речь, но из всего вопроса успевает лишь раскрыть губы, когда Элиот закашливается — кажется, кровью — и приходится испуганно вытирать его губы платком.       Спокойно Брейк поднимается с земли, привычно-легко опирается на трость и оборачивается к Элиоту, прежде чем уйти:       — В субботу, шкет, — бросает он, — в восемь вечера. Будем сражаться в тени деревьев — может, где-нибудь в саду, м-м, я подумаю… Если придёшь в таком же состоянии — до смерти накормлю леденцами, и больше можешь не при-хо-дить.       Он прочеканивает это по слогам, вопреки улыбке давая понять, что вполне серьёзен.       Лео помогает Элиоту сесть, и рук от него не убирает: у Элиота бледные щёки и голубые, с большим укором к себе, глаза. Он расстроен, Лео знает. Но это пройдёт, главное — что в итоге он в порядке. О проблемах голода они поговорят уже дома.       Слышно, как насмешливо — явно-явно с них двоих — хмыкает Брейк.       И окончательно Элиот приходит в норму уже тогда, когда Брейк уходит совсем-совсем:       — Лео… Чёрт, — он накрывает лицо рукой, стыдливо жмурясь. — Это просто позор…       — А я тебе говорил, — с упрёком отвечает Лео, пряча мокрый, окровавленный платок, в карман. Это одна из худших фраз на свете, Лео хорошо это знает, но худшая фраза сейчас — самая подходящая. Может, хоть так Элиот перестанет доводить себя. — Не переживай. Он отнёсся к этому с пониманием и совсем не смеялся — я бы даже сказал, он не удивился…       Элиот убирает руку от лица, как-то испуганно глядя на Лео:       — В каком смысле?       — В прямом, — пожимает плечами Лео.       Как ни в чём не бывало Лео встаёт с травы, тщетно оттряхивает фрак. Подаёт Элиоту руку, помогая подняться — опасается, что обещанное Брейком головокружение будет сильным. Элиот поднимается, не отказываясь от помощи, но смотрит на Лео возмущённо, с непониманием:       — Лео, я опять тебя укусил, скажи? Брейк видел? Что он сказал?       Элиот дрожит за Брейком так же, как дрожал за Элиотом Лео, пока это не переросло в нечто тёплое, спокойное и устойчивое. Лео понимает его чувства и лишь улыбается:       — Сказал, что с сегодняшнего дня ты обязан слушаться меня и безоговорочно пить мою кровь когда я тебе скажу и когда ты захочешь. Не «никогда», Элиот. А тогда, когда того потребует твой организм.       Элиот цокает языком, фыркает и недовольно отворачивается в сторону. Ненавязчиво Лео любуется его шеей, а потом поднимает с земли меч — Элиоту не отдаёт, упрямо неся сам.       Вместе они направляются домой.       — Мы уже это проходили, я не буду делать тебе плохо, ты и сам едва ходишь, всё. Перебьюсь. Я твой господин, в конце концов, и ты…       — Вот это аргументы, ну конечно…       — Лео!       Лео улыбается. Аргумент — это забота о дорогом человеке. Себе во вред или нет, но Лео достаточно вынослив. И уж лучше он, чем кто-то другой — да, это ревность. Тем более…       — А серьёзно, Лео? Прошу тебя, серьёзно! Что сказал Брейк?       Лео не ревнует Элиота — по крайней мере, старается. Но он точно знает, что к Брейку у Элиота никогда не возникнет той теплоты, которая есть между Элиотом и Лео. Все этапы ревности они уже тоже проходили.       И не раз.       — Серьёзно? А я шутил?       — Я тебя укушу, — низко говорит Элиот, и у Лео спускается по спине мурашками.       — Я того и добиваюсь, — идёт Лео совсем-совсем рядом с Элиотом. — Не понял?       Легко пахнет свежей травой, опускающейся к земле пылью и чем-то ещё — очень-очень тёплым. Пахнет Элиотом.

***

      Густо пахнет Элиотом, немного веет осенним холодом. Почти пахнет бурлящей в венах кровью.       Лео закрывает глаза, кусает губы, ёрзает — предвкушает. Не скрывает дрожи вздохов, хрипло говорит:       — Всё хорошо. Давай.       Наверное, Элиот убеждён, что все эти ощущения у Лео — от его нежных губ и ласковых рук, а предстоящее — вынужденно, неприятно, нежелательно. Ну конечно, Элиот хотел бы этого избежать, снова сделать сытый вид и забыть о том, ради чего всё это было затеяно.       Но больше всего голоден здесь Лео.       Он тянет Элиота к шее, откидывает голову, соблазнительно ведёт пальцами по тем местам, где даже человеческим взглядом отчётливо видно торопливый, сильный стук сердечного ритма.       Одновременно с этим старается закрыть следы от старых укусов: прошло, и пятнышка не осталось, всё нормально.       Элиот ласково целует, легко прихватывает губами и максимум, который позволяет себе — лёгкими царапинами клыков пройтись по коже. Таков он, таков: даже когда голоден до невыносимости, он не торопится, прежде всего, отвлекает Лео, дарит ему нежность и заранее извиняется.       Было бы за что.       Лео спокойно разводит ноги, пропускает между ними руки Элиота, вздыхает.       — Всё хорошо, правда, я буду в порядке…       Клыками Элиот давит в кожу слегка-слегка, а Лео весь сжимается, всё в нём переворачивается — уже. Он обнимает Элиота, и в следующие, невыносимо тягучие несколько секунд, вплетает пальцы в его жёсткие волосы. Хочется стонать — Лео ёрзает, замирает и снова ёрзает — но стонет он лишь, когда Элиот вонзает клыки до плоти. Стонет звуком коротким, неловким, но потом… тянет томным и насыщенным.       Нет ничего и близко сравнимого с тем, какие взрывы разрывают изнутри в тот момент, когда клыки Элиота пронзают кожу, делают больно, вынуждают жмуриться и сжимать пальцы — в волосах Элиота, в складках постели.       Кажется, это называется мазохизм, но Лео об этом не читает и не думает. Достаточно простого и ясного «нравится».       Элиот меняется в обращении, стоит на его губы попасть крови — становится на порядок увереннее, настойчивее, твёрже. Ещё твёрже, чем бывает обычно.       Лео испугался этого — но лишь в первый раз и совсем немного. Куда страшнее, когда на шею Лео заглядываются другие Найтреи. А всё связанное с Элиотом, без его фамилии и семьи…       Хорошо.       Лео хорошо от тех ощущений, которые дарит Элиот. Лео нравится.       Лео нравится это выматывающее чувство истощённости, нравится чувствовать губы Элиота, его руки, его дыхание. Его клыки — так остро, так опасно в себе. Лео нравится, даже если Элиот никак этого не поймёт — или не примет.       Лео прогибается в спине, жмётся к Элиоту и обнимает его так, как только может.       На улице начинается дождь.       Утром будет пахнуть свежестью, влагой.

***

      Голые улицы и ветки деревьев засыпает снегом. Элиот торопливо возвращается в свою комнату — рассчитывает найти Лео, чтобы сообщить ему кое-какую новость. Он чувствует, как надоедливо зудят клыки, как требовательно сушит в горле. Эти ощущения осточертели Элиоту так сильно, что достаточно ярко сможет описать только кто-то старше и смелее, кто не постесняется… Элиот натыкается на Зарксиса Брейка, когда под ногами скрипят половицы. На секунду это обескураживает — лишь от неожиданности увидеть его сегодня.       — Младший Найтрей, — тянет он, — разыскиваешь Лео?       Они встречаются на близкой к выходу лестнице. В последнее время Брейк зачастил к ним — и не то, что бы Элиот имеет что-то против, но это вызывает непонимание. Элиот чувствует себя маленьким мальчиком, которому не хотят рассказывать что-то важное — как тогда, когда у них в особняке появился Гилберт.       — Да, — опрометчиво отвечает Элиот, а потом чувствует, как щёки горят. Брейк улыбается и будто бы чего-то ждёт. Элиоту неловко, как часто неловко за каждый, даже маленький, промах перед Зарксисом Брейком. Вот бы однажды стать таким же!.. — З-здравствуйте. Вы уже уходите?       — Увы, — с наигранным сожалением тянет Брейк, и спускается на ступеньку ниже — всё равно остаётся на несколько выше Элиота. Приходится задирать голову, но Элиот не чувствует от этого неудобства, как мог бы чувствовать с кем-то другим. Зарксис Брейк для него — лучший пример для подражания и восхищения. В сфере фехтования.       — Твой сводный брат оказался не очень приветлив — выгнал старика Брейка, представляешь?.. Наверное очень хотел поскорее высосать из малышки Эхо все соки. В вашей семейке это никого не смущает?       Большую часть времени разговоры Брейка вот такие — тягучие и полные сарказма, словно липкие. Не всегда возможно понять, шутит ли он или действительно злится…       Эта реплика звучит как шутка, но ведь Элиот знает: Винсент действительно выпивает Эхо едва ли не до последней капли крови.       — Только меня, — хмуро говорит Элиот.       Однажды он хотел поговорить с Эхо на этот счёт, но она лишь картонно ответила: «Всё хорошо. Господин Винсент обо всём позаботится». Элиот не понимает её точно так же, как не хочет принимать чрезмерную жертвенность Лео. Лео, в свою очередь, ведёт себя как Безариус — и думать не хочет о том, что его самопожертвование делает больно окружающим.       У Брейка в руке кроваво красный леденец — он пахнет летними ягодами и летом — а Элиот и вспоминать не хочет о лете, насколько не любит его. Настолько же, насколько не любит видеть чьи-то губы рядом с чем-то красным.       А Лео любит томаты.       Элиот тяжело вздыхает, игнорирует дрожь в пальцах и груди, и пытается больше не вздыхать. Потому что сегодня от Зарксиса Брейка пахнет ярче, чем обычно, потому что сегодня от него пахнет удивительно свежо — будто где-то поранился. Это мешает соображать и учтиво смотреть в глаз, а не в район шеи.       Элиот облизывает губы, и по языку остро царапает увеличившимися клыками. Голод никогда не позволяет чувствовать себя расслабленно и свободно. В противовес ему, сытость никогда не позволяет чувствовать себя невиновно.       Элиот отходит в сторону, пропуская Брейка вперёд — не потому что прогоняет тоже, не потому что желает, чтобы тот побыстрее ушёл и не маячил перед клыками, просто потому что тому пора. И Брейк спускается — останавливается на одной высоте с Элиотом, энергично подкинув трость, перехватив её повыше.       — Шуть не забыв, — держит он между зубов конфету и быстро шарит в своих карманах. — Вот. Это тебе.       С любопытством Элиот берёт протянутый ему мешочек с леденцами, и вопреки резко усилившейся жажде думает, что они — клубничные. Малиновые. Вишнёвые. Дайте Элиоту больше синонимов к слову «красный», дайте метафор к слову «кровь».       — С чего бы? — хмурится Элиот. Его день рождения не скоро, а другие праздники…       Элиот что-то упустил? Он подносит мешочек ближе, рассматривая, не понимая, а потом буквально чувствует, как острые клыки с силой утыкаются в нижнюю губу — сейчас выберутся наружу во всей красе, прокусят чью-нибудь кожу.       Фрукты — а тем более фруктовые конфеты — никогда ещё не вызывали в Элиоте этих ненавистных ощущений. Да, Элиот их искренне ненавидит. И даже такое громкое слово недостаточно кричит. Элиот ненавидит их — особенно, когда они настолько сильны. Он чувствует себя диким, необузданным зверем — не успеешь моргнуть и причинишь кому-нибудь вред. И поводья контроля отняли — запрятали в дальний ящик до тех пор, пока не утолишь жажду.       Он терпеливо сжимает зубы.       За что же ему это, чёрт.       — Это к началу зимы. — Брейк произносит это лукаво и как-то… озадачено. Чего может не понимать в этой ситуации он, Элиот не знает. — Попробуй одну, порадуй старика.       Элиот хмурится сильнее, но достаёт из мешочка одну конфету. С шелестом разворачивает бумагу, рассматривает идеально круглый, тёмно-алый леденец — в нём отражается пламя мирно горящих свечей.       Брейк ничего не говорит, не торопит, с улыбкой ждёт. А когда Элиот пробует конфету на вкус, то лишь заинтересованно поднимает брови. Элиоту же не до поднятых бровей — он, мягко говоря, потрясён. О, нет, это не клубника. Металлическая, солоноватая кровь, чья и почему такая — неясно. Протестуя всем желаниям организма, Элиот быстро выплёвывает «конфету» в ладонь.       Странно, непонятно, тревожно. Жадно приходится облизать губы.       — Н-но откуда… чт-то…       Элиот запинается, он растерян.       «Откуда у вас это» и «что это вообще».       Брейк смеётся, с хрустом раскусывает красный леденец — словно дразнится. Но Элиот стойко держится — ему не до шуток.       — Что это? Откуда? И... чьё?       — О-оу, Эмили, погляди, малыш Элиот такой любопытный…       Брейк останавливается у самой двери, уже держа её приоткрытой.       — Любопытный, — вторит Эмили смешным голосом, — л-любопытный! Лео не был так любопытен, помнишь? Лео было всё р-равно, только бы его бесценный Элиот был в пор-р-рядке!       — Тс-с, Эмили, ты порой такая шумная… — Брейк спускается по лестнице, открывает парадную дверь. Холодный зимний ветер струится по полу особняка Найтреев. — Завтра в пять, мелкий, помнишь? Опоздаешь или придёшь вялым — я даже не выйду ради тебя на улицу.       Озадаченным Элиот остаётся стоять на лестнице.       — Я видел, как Лео шёл в сторону библиотеки, — бросает напоследок Брейк.       Элиот моргает. Уже через секунду он порывисто суёт мешок в карман брюк. Леденцы в нём едва слышно ударяются друг о друга, шелестят обёртками. В ладони у Элиота остаётся распечатанный леденец — точно-точно не клубничный, не малиновый и не вишнёвый.

***

      — Лео.       Элиот закрывает за собой дверь. В библиотеке пахнет пылью, веет уютом.       — Лео, ты здесь?       Элиот идёт в поперёк рядов со шкафами — прямиком на ответное «здесь».       У Лео в руках — увесистая стопка толстых книг, а его неловкие круглые очки легко сползли ниже переносицы. В тени высоких книжных шкафов он расставляет книги по местам и останавливается, когда Элиот подходит ближе.       Ругаться не хочется. Ссоры с Лео — это то, что Элиот ненавидит больше своей невыносимой жажды крови. Но всё внутри подсказывает: не избежать.       — Лео…       — Элиот? — Лео быстро ставит книги на пол — плавной лесенкой те съезжают друг с друга, рассыпаются по деревянному полу. Лео трогает губы Элиота, вытирает, случайно чуть раскрывает, деликатно прикасается к зубам. У Лео мягкие руки, приятные, от одного простого прикосновения к зубам всё трепещет. — У тебя на губах кровь, Элиот… что случилось? Чья она? Элиот?       У Лео приятные руки, а голос — до крайности обеспокоенный.       — Я не знаю, — отрезает Элиот, убирая руку Лео от своего лица. За кисть он держит её крепко, но не больно — лишь со строгой резкостью, недовольством. Но и через эти чувства струится теплом. — Я не знаю, понятно? Что это?       Элиот показывает Лео руку, растаявшую конфету — немного она распласталась и, словно джемом, потекла по морщинкам ладони кровью. Лео моргает своими удивительно густыми ресницами, с какой-то дрожью смотрит на ладонь Элиота, а потом поднимает взгляд к Элиоту. Такой растерянной вины в этих глубоких глазах Элиота ещё не видел.       — Брейк дал, да? — тихо говорит Лео, неловко улыбаясь.       — Ты знал?       Лео молчит, и забирает у Элиота свою руку. Элиот не держит — отпускает сразу же. Но тут же берёт за плечо:       — Знал? Лео, говори со мной!       Лео кивает, говорит едва слышно, поправляет очки:       — Знал.       — И не сказал мне? — Элиот снимает эти глупые очки одним резким движением, бросает их на свободное место книжной полки.       Ничего, уцелеют. Нет — значит давно пора сменить. Лео хмурится и в ответ на такую вольность бросает в Элиота меткий, острый взгляд:       — Пожалуйста, осторожнее.       — Как ты мог не сказать мне, Лео? — Элиот берёт Лео за щеку всей своей ладонью — конфета падает — и на бледной коже, на кончиках густых волос, остаётся красным.       Элиот хочет видеть взгляд Лео, чтобы ни было у него на уме. Это лучше, чем избегать проблемы и прямоты. Натворил — отвечай. Элиот склоняется ближе:       — Как ты мог, зная, насколько это важно для меня? Скажи мне!       Элиот срывается на крик и сильно сжимает зубы. Чёрт.       — Потому что! — глупо кричит, почти перебивает Лео. — Потому что! Ты думаешь, что заботишься обо мне, но нет — это забота о твоём чувстве правильности. Ты спросил меня? Спросил, что я чувствую? Больно ли мне, плохо от того что ты делаешь? Нет! Потому что главное…       — Не кусать тебя, да! Потому что мне страшно за тебя, Лео. Страшно! Будь в моих силах, я бы никогда не согласился на это, я бы никогда не…       — Об этом я и говорю, — фыркает, пожимает плечами Лео. Если так он хочет убрать руку Элиота, ничего не получится. — Об этом и говорю.       — Ты не понимаешь. Ты и представить не можешь, как трудно мне останавливаться каждый раз, как хочется…       — Нет, это ты не понимаешь! Ты меня не слушаешь. Ты не поинтересуешься даже сейчас, когда я прямо тебе ска…       — Лео!       Лео отворачивается, разрывая прикосновение между ладонью и щекой. Кровью пахнет так, что заполняет все лёгкие и пеленой накрывает разум. Элиот держится, да. Держится. К чёрту желание — нужно разобраться.       — Когда ты узнал об этом, Лео?       — Ещё… летом.       Элиот держится. Он злится, потому что чувствует себя обманутым и преданным. Это хуже, чем когда Найтрею влепили худшую оценку за то, что он нехорошо высказался о сыне преподавателя. А ведь всё было сделано идеально!       Лео… от него неприятнее, чем от кого-либо. Элиот не понимает.       — Лео, сколько раз мы говорили о том, что я не хочу никого кусать. Сколько? Пять раз, десять? Неужели этого было недостаточно, чтобы узнав об этом, — Элиот неловко показывает кровавую ладонь, — ты просто пришёл ко мне и сказал «вот, Элиот, у меня есть лекарство от главной проблемы твоей жизни»? Почему ты так поступил? Что случилось? Знать с лета… А если бы я сорвался на незнакомом человеке? Или ещё чего?       Лео виновато поджимает губы. На секунду кажется, что его ресницы влажно блестят:       — Не думал бы о срывах, если бы вовремя питался!       — Я только что чуть не сорвался на Брейке, хотя укусы на тебе ещё не покрылись корочкой.       — Уже покрылись.       Элиот вздыхает, скрипит зубами. Держится. Он держится. Всё нормально.       — Почему, Лео?       — Ты… не представляешь, как мне было хорошо.       Элиот вспыхивает заново. Неужели они бы не нашли удовлетворяющий их обоих вариант?       — Хорошо? Хорошо?! И ради мнимого удовольствия ты молчал? Ты вообще себя слышишь? Ты… ты мог бы… ты…       Нет. Элиот не держится.       — Оно не мнимое, — говорит Лео, и смысл его слов едва-едва добирается до Элиота. — Ты не представляешь, как это, разве тебя кусали вампиры, разве? Тебя кусал ты?.. Ты не был мной в этот моме...       Элиот прижимает Лео к книжному шкафу — вжимает туда же, куда недавно кинул очки. И только бросает короткий взгляд в глаза, перед тем как впиться клыками в тонкую шею — прямо вот так, не целясь, языком натыкаясь на мешающиеся пряди волос, хмурясь от этого, фыркая, злясь. Но не останавливаясь — глотая кровь жадно и легко.       Это первый раз, когда Элиот кусает Лео настолько бесцеремонно и грубо — изнутри уже сжигает виной.       От вкуса крови разум отшибает ещё больше, чем от её запаха. Элиот закрывает глаза, чувствует, как Лео убирает волосы — и вгрызается в его шею ещё сильнее. Лео скулит и хватает Элиота за плечи — это немного отрезвляет.       И Элиот отстраняется, пока чувства не захватили его целиком, пока преодолеть это ещё возможно, но не успевает вытащить клыки, как Лео со стоном прижимает его обратно.       Элиот жарко выдыхает — на время просто выпадает из реальности — и подхватывает Лео ровно в тот момент, когда подкашиваются его ноги.       — Стою, — тихо говорит Лео, цепляясь за Элиота. — Порядок, я стою, всё хорошо…       — Прости, — облизывает губы Элиот. — Извини, я…       Лео тянет Элиота на себя. Целует уверенно и твёрдо. Этот поцелуй — резкий, жёсткий, глубокий, с привкусом крови. Элиот уступает все мысли чувствам и целует Лео до того момента, пока резкий жар поцелуя не переходит в плавный и мягкий огонёк, а после — пока не гаснет совсем.       Становится спокойно и хорошо — обоим.       — Я могу покусать тебя и просто так, — после непродолжительного молчания говорит Элиот.       Лео на это только вздыхает:       — Мы придумаем компромиссное решение.       Элиот кивает. Это… трудно. Он никогда не сможет причинить Лео боль, не волнуясь об этом.       — Больше не скрывай от меня такого, — просит Элиот.       — А не такого? Можно? — со смешком спрашивает Лео, прижимаясь к плечу Элиота. — Ты пришёл только поругаться?       Элиот греет его объятиями:       — Конечно, нет! На всё нет! Я хотел сказать…       Густо пахнет кровью, приятно пахнет Лео, а ещё — пылью и книгами.