Einsamer Abend

В этот вечер Шелленберг знатно напился. И ему не было ни капельки стыдно. Всю неделю его гоняли, как хомяка в колесе, потому как требовалось закрыть последние отчёты за год. Наступал волнительный 1945. Ну или только для Вальтера он был волнительным. Какое-то шестое чувство весь день не давало ему покоя и, в конце концов, бригадефюрер решил утопить суматоху дней в янтарном отражении бокала. Немецкий шнапс он не пил принципиально. Этот смутно знакомый по молодым годам напиток не вызывал у него никакого наслаждения. А Шелленберг был эстетом. Он любил перебрать в руках гранёную бутылку, уловить глазом не слишком яркий, скорее приглушённый временем, льющийся янтарь, любил поболтать напиток в бокале. И только после этого он позволял себе попробовать творение шотландских мастеров. После первого бокала полетела к чертям портупея. Она упала на мягкое кресло, откуда соскользнула на пол, металл «Вальтера» звучно дал о себе знать. Шелленберг усмехнулся. Забавно, что оружие оказалось ему тёзкой. Он часто фантазировал, что создаст разведшколу. И не просто школу, а элитного класса. Там будут обучаться только лучшие из лучших. Те, кому будут предстоять игры не с политикой, а со смертью. И она будет гордо носить имя Вальтера Шелленберга. Да и с подбором кадров не возникло бы проблем. Взять того же Штирлица. Штандартенфюрер попросту не смог бы отказать ему. Бригадефюрер достал из стола серую папку, обвёл глазами позолоченную свастику в лапах величественного орла. Почему-то этот герб — вычурный и чересчур самонадеянный — не подходил тому человеку, чьё дело покоилось внутри. «Характер нордический, выдержанный» Эти слова были почти шаблонными. Каждый хороший разведчик должен был обладать этой графой в своём деле. И Штирлиц обладал. — Что же скрывается за Вашей нордической, выдержанной маской, герр Штирлиц? «С товарищами по работе поддерживает хорошие отношения» — Когда же Вы, герр Штирлиц, успеваете хоть какие-то отношения с ними поддерживать? «Толком отчитаться мне не успевает, чаще вижу его письменные изложения, чем самого Отто», — думал Шелленберг, укладывая личное дело Макса обратно в глубокий ящик. В руке мужчины вновь оказался бокал виски. Пока ещё это была эстетика. Простая потребность в приглушении некоторых особо обострённых качеств. Требовалось в аварийном режиме прекратить работу головы. Вальтер сделал небольшой глоток и сжал губы в тонкую полоску. На столе всё ещё оставалась лежать фотография, вытянутая из той вычурной папки. Бригадефюрер подумал, что ей нечего пылиться. Пусть лежит здесь. Обычно в присутствии Штирлица ему на ум приходило что-нибудь интересное. Что-нибудь «этакое», за реализацию чего он бросался стремглав. Последняя такая операция чуть было не стоила ему головы, если бы не Генрих Гиммлер. Штирлиц тут, конечно, был не при делах, но он попался под горячую руку и неделю вёл слежку за самым неинтересным человеком. Притом обязан был отчитываться Шелленберу лично каждый вечер об увиденном, услышанном и узнанном. Слова штандартенфюрера были до смеха скучными, но он, с присущей каждому немцу тактичностью и точностью, ровно в пять вечера появлялся перед Вальтером каждый Божий день и рассказывал всё в подробностях. Бывало, накатывала такая скука, что Шеленбергу хотелось накричать на Макса, ударить тяжёлой рукой по столу так, чтобы на стене задребезжал портрет фюрера, заставить хоть раз отказаться от устного отчёта, вытянуть проявление неподчинения. Тогда бригадефюрер увидел бы в нём близкого по духу оппонента, а не послушного подчинённого. Отсутствие азарта угнетало. А он был человеком азартным. Долгая слежка, мимолётная и погоня и, наконец, — выстрел. Таким ритмом Вальтер жил. Таким ритмом он работал, спал и дышал. И подобно каждому охотнику у него была охотничья собака, которая послушно приносила добычу всякий раз, когда у него — насытившегося — была в ней потребность. И собака была хороша. Даже ищейки Мюллера не сравнились бы с ней. Та свора до жути боялась выстрелов. Всякий раз, когда Генрих делал контрольный, они разбегались, испуганные возможной отдачей, долго скулили и даже прибивались к ногам Шелленберга. Бокал за бокалом опустела бутылка. Вальтер приглушил свет настольной лампы и расстегнул китель. Ему стало ужасно душно и мерзко. Он подумал, что если на выходе из здания адъютант посмеет предложить ему руку в качестве опоры, он разобьёт ему нос. Любой знал Шелленберга, как человека грамотного в выборе досуга, если он вообще выделял себе время для этих целей. Освободившийся час Вальтер часто уделял литературе. В библиотеке в подвальном помещении его дома можно было найти таких авторов как Гёте, Ремарк, Толстой. Одним словом — всё, что могло бы стать его погибелью. Мгновенный крах. Знал толк бригадефюрер и в охоте. Борман часто приглашал высший офицерский состав в свой загородный дом. И уж тогда стая голодных гончих вдоволь насыщалась просторами леса. Вальтера уважали, как меткого стрелка и ценителя настоящей охоты. Впрочем, метким стрелком он был не только по части охотничьего дела. Шелленберг слыл приятным и умным человеком, сведущим практически в любой теме, которую можно было предложить для разговора. А вот выпивал бригадефюрер редко. Любой знал, что разведчик со свободным языком — плохой разведчик. А к хорошему алкоголю, коего было в достатке, легко привыкнуть. Поэтому Шелленберг предпочитал не выпивать совсем. «Алкоголь это катализатор, вызывающий ряд цепных реакций», — говорил он со вздохом каждый раз, когда Мюллер доставал из-за пазухи плоскую трофейную флягу. «Без сопливых скользко», — отвечал Генрих в своей привычной грубовато-гестаповской манере. И сейчас пьяное одиночество съедало его. Он бы мог, конечно, вызвать машину и поехать в самый дорогой бордель в Берлине, остудить голову, раскалить тело. Но опуститься более, чем сейчас, он не мог себе позволить. Даже если бы так, наутро он пустил бы себе пулю в лоб от осознания собственной омерзительности. Большие настенные часы только сейчас пробили семь вечера. Ночную темноту Принц-Альбрехтштрассе разрезал визг тормозов и яркий свет фар. «Из Мюнхена приехал Штирлиц», — вспомнил Шелленберг и встал из-за стола, подходя к окну. Макс открыл заднюю дверь своего автомобиля и взял с сиденья увесистый чёрный чемодан. «Документы от швейцарского агента», — подметил Вальтер. Совсем недавно были переговоры Гиммлера и бывшего президента Швейцарии Музи. В обмен на высылку из лагерей тысячи пленных евреев Швейцария поставляла Рейху машины, медикаменты и другие товары, в которых нуждалась Германия. Бригадефюрер стал медленно застёгивать пуговицы на кителе. Шелленберга вновь охватило предчувствие грандиозного провала, ощущение близкого конца. То, что в тридцать девятом казалось эфемерным, в сорок четвёртом стало схоже с паранойей. Раздался настойчивый стук, после чего дверь открылась. Штирлиц сразу уловил в комнате легкие нотки алкоголя, они же присутствовали в ехидной лисьей улыбке бригадефюрера. — Добрый вечер, герр Шелленберг. Вашего адъютанта нет на месте, я подумал, что вы тоже уехали, — начал Макс, поставив тяжёлый чемодан на кресло у стола. — Да, я отпустил его пару часов назад. У мальчишки родила жена, я решил быть снисходителен, — Вальтер слегка медлил в словах. — Знаете, Штирлиц, я никак не могу найти свою портупею. Штандартенфюрер поднял указанный предмет с пола и протянул мужчине. Он заметил портупею у кресла ещё на входе в кабинет, когда подтвердилась его догадка о состоянии бригадефюрера Шелленберга. — Вы очень внимательны, штандартенфюрер. Спасибо. — Я отвезу вас, — сызъявил вдруг Штирлиц, когда в его присутствии Вальтер попытался отыскать на столе коммуникатор для связи с водителем. Погасло последнее окно в Рейхстаге, а из центрального входа вышли двое. Предстояла длинная лестница и штандартенфюрер, аккуратно взглянув на Вальтера, подал тому руку для опоры. — Знаете, Штирлиц, будь вы моим адъютантом, я бы непременно разбил вам нос.