Слабые места Якова Гуро

Сторонний человек, впервые взглянув на Якова Петровича Гуро, мог бы предположить, что он в некоторой степени сволочь. Весь секрет был в том, чтобы время от времени плотоядно ухмыляться и кидать полные сарказма взгляды из-под густых ресниц, ведь оба этих компонента и по отдельности производят не слишком хорошее впечатление, а уж в совокупности и подавно. Познакомившись с Гуро поближе, тот же сторонний человек очень скоро бы убедился, что он не сволочь — он много, много хуже. Он сволочь редкая и изобретательная, способная на такое, о чём среднестатистический добряк с окраины не смеет и помыслить. Он абсолютно не отрицал этого и даже собой гордился, не упуская ни единой возможности напомнить всем, кто поневоле оказался рядом, об «особенностях» своей душевной организации. Ибо, во-первых, это никоим образом не сказывалось на качестве его работы, а во-вторых, ему претила сама мысль о том, чтобы вести образ жизни обычного, заурядного человека. Если бы он вдруг перестал быть сволочью (например, вследствие сильного удара головой о тупую поверхность), его жизнь стала бы много, много скучнее. Он не был бы доверенным лицом графа Бенкендорфа, в обществе которого состоял; у него бы не было той должности, которую он занимал в Петербургской жандармерии; не было бы тех амбиций — по молодости — из-за которых он, собственно, и добился всего вышеперечисленного. Он был человеком невлюбчивым, мастерски играющим на чувствах других людей, как на фортепиано, — обоими этими навыками (игрой на фортепиано и чувствах) он искусно владел. Гуро хорошо разбирался в людях, их психологии и психике, знал в какой момент куда надавить и что сказать, чтобы выведать нужную информацию, не прибегая к физическому насилию. Он не любил издевательств над оболочкой, он насиловал то, что внутри. Он завораживал своей элегантностью, четкостью и выверенностью движений, которые совершал. Он притягивал к себе внимание яркой, щегольской одеждой, герцогским красивым лицом, своим умом и логичностью. Однако произошло непредвиденное. Шёл седьмой день с момента их с Николаем приезда в Диканьку. И семнадцатый день их знакомства. Мальчишка завораживал своей невинностью. Он мило рдел под пытливым взглядом коньячных глаз-омутов, смотрел в ответ своими, электрического цвета, и совершенно не осознавал, что топит в них столичного следователя, оледеневшее к нежности сердце которого не могли растопить своими ласками и самые красивые девушки северной столицы. Юноша и сам бросал неоднозначные взгляды в сторону следователя, думая, что тот не замечает и не чувствует их. Так же Николай думал, что в его взгляде, скрытом под тёмными патлами волос, невозможно прочитать неуверенную нежность, неприкрытую влюблённость. Но Гуро все видел, все чувствовал… Да если бы и не видел, то догадался бы вскоре по яркому смущению из-за совершенно рядовых вопросов. Ой как Якову это нравилось, вгонять Гоголя в пурпурную краску, нравилось интересоваться самочувствием юноши, нравилось проявлять заботу и нежность — чего он ни с кем не делал прежде. Да, вот, видимо, перестарался… Влюбился мальчишка по уши, залез в это болото. С утра Гоголь влетел в комнату Якова на постоялом дворе и, буквально, заставил его пойти с ним, при этом собрав Тесака и Александра Христофоровича, на мельницу, где он встретил девушку, Оксану, и потерял свою крылатку. Когда маленький отряд прибыл на место, каждый был сильно разочарован. Гоголь потому, что зря поднял всех на уши; Гуро потому, что Бинх утаивал от него очень важную информацию о закономерности убийств девушек тридцатилетней давности; Александр Христофорович потому, что его откровенно обвинили в должностном преступлении и препятствии расследованию; а Тесак… Он просто чутко уловил настроение всех и решил не выделяться. Гоголь и Гуро шли по почти пустынной диканьковской улице, поминутно перепрыгивая через лужи или грязь. Они шли плечом к плечу, и иногда Яков пальцами задевал ледяную ладонь юноши, чем вызывал у того откровенное смущение и чем веселил себя. Он привязался к Николаю всем сердцем, но понимал, что может ответными действиями испортить мальчишке жизнь. Он ведь ещё так молод, ещё не распробовал все прелести жизни, что досталась ему, с позволения сказать, с барского плеча. Гоголь, как подсолнух, тянулся к ласкающему, поддерживающему солнцу, что находил в Якове. Он искренне хотел помочь с расследованием, видя безысходность всей ситуации. Хотелось сгребсти его в объятья, успокоить, сказав, что помогает Гуро одним лишь своим присутствием… — Яков Петрович, у вас нет в Петербурге знакомого мозгоправа? — юноша подал голос, когда молчание стало угнетающим. — А зачем он вам? — Гуро действительно интересно, что заставило Гоголя задуматься о лечении головы. — Знаете, в нашем деле есть только два пути: тот, что ведёт нас к цели, и тот, что уводит от неё. — Гуро остановился и повернулся к Николаю лицом. — Вам решать, по какой дорожке пойти. За спиной послышался топот лошадиных копыт. Гуро заинтересованно смотрел за спину Гоголя. На белой кобыле верхом ехала белокурая девушка, не вписывающаяся в общий деревенский пейзаж своими простенькими, но, в то же время, вычурными одеждами. — Николай Васильевич, — девушка изящно спрыгнула с лошади, обеспокоенно глядя на Гоголя, — вы в порядке? Лошадь, которую вам дал Алексей вернулась домой исцарапанной и в репьях. — Лиза… — блаженно выдохнул Николай. Гуро кольнуло под ребра незнакомое доселе чувство прожигающей насквозь ревности. Она охватывала его, обволакивала. Если бы не поразительная способность Якова держать лицо в любой ситуации, он бы растерянно озирался по сторонам в поисках какого-либо тупого предмета, чтобы ударить эту Лизу. Видимо, он ошибся со своими доводами о влюбленности Николая в самого себя. Видимо, его мозг, не привыкший к обилию чувств, подстраивал реальность так, как он хотел ее видеть. Гоголь лучезарно улыбался, его глаза светились, когда он обернулся на Якова, намереваясь познакомить двух незнакомых людей: — Яков Петрович, знакомьтесь… — но ответом ему была напряжённая спина следователя, быстро удаляющаяся в сторону постоялого двора. Николай хотел было броситься в догонку, но представил, как это будет выглядеть со стороны, и избавился от той навязчивой идеи. К тому же, Гоголь не был уверен, что ограничится одними лишь извинениями, потому как ему было все сложнее контролировать себя в присутствии следователя из-за переполняющих грудь чувств. Да и бросать даму — это невежливо. Гуро шёл, а внутри все горело так, как не горело уже давно. По рёбрам будто изнутри выводили абстрактные, известные только самому не видимому художнику узоры раскаленным углём или железом. Он напряжённо шёл, стараясь придумать, чем себя отвлечь, но в мыслях все равно стоял этот юноша, дарящий улыбку вовсе не ему. Заперевшись у себя в комнате Яков начал изучать отчёты и протоколы, которые ему любезно подбросил Бинх. Только вот никак у него это не получалось — то задумается о чём-то своем, то рука непроизвольно нарисует на чистом листе бумаги чернильно-черного ворона, то ещё что-нибудь. *** Николай со своей сегодняшней спутницей неспешно прогуливался по просёлочной дороге, разглядывая крохотных жучков на травинках, васильки, цветущие среди пшеницы; облака на небе. Он поверхностно слушал, что говорит ему девушка, будто говорила она с ним под водой, а мысли все крутились вокруг Якова Петровича. И чего это он так резко ушёл? Может, обиделся? На что? Гоголю хотелось поскорее придти к Гуро, взглянуть в эти бездны коньячных глаз, найти в них хоть один ответ на один вопрос, что так мучает и терзает душу. Но…что он скажет, когда придет к следователю? Как объясниться? А если за время его отсутствия что-нибудь в деле прояснится? Лиза, кажется, не замечала задумчивости и отрешённости Николая, продолжая упоённо рассказывать что-то, иногда посмеиваясь. Несомненно, Гоголю нравилась Данишевская, но он относился к ней с дружеской симпатией, к тому же она замужем. Николай остановился, вызывая недоумение у собеседницы, и поспешил оправдаться: — Елизавета Андреевна, я прошу меня простить, но мне пора идти. Я бы с удовольствием ещё с вами погулял, но нужно помочь Якову Петровичу. Прошу прощения. Лиза доброжелательно улыбнулась, но по ее лицу пробежала какая-то странная тень, что не понравилось Гоголю, который поспешил ретироваться поскорее. *** Время близится к ужину, а Гуро все нет и нет на кухне. Николай поднимается к комнатам, проходя по коридору до спальни следователя. Николай робко стучится, из-за двери раздается приглушённое «Войдите», и он заходит. Гуро сидит за столом спиной к двери и, кажется, даже не собирается оборачиваться. Напряжённая ровная спина, длинная шея, шикарный на вид затылок с короткими волосами с проседью — Николаю так хочется потрогать их, они наверняка мягкие — локти стоят на столе, а в руках Яков держит какой-то лист бумаги. Тусклый свет свечи бросает на бревенчатые стены причудливые тени, заставляя Николая по-детски совсем дивиться этому зрелищу. Наконец, Гоголь немного приходит в себя, проходя вглубь комнаты, спрашивает: — Яков Петрович, может, вам помощь моя нужна? — Я так не думаю, — в голосе слышится сталь, Яков весь напряжен, что видно, как подрагивает в руках его лист бумаги. Гоголю от этой холодности как-то обидно и неловко становится, вдоль позвоночника ползут щупальца холодка. —  У вас что-то случилось? — Сомневаюсь, что вас это интересует, Николай Васильевич. — снова как ножом по сердцу. Гоголь пересиливает дрожь в голосе, подходя ближе: — А вы расскажите, пожалуйста. Может, меня заинтересует. — и где он только столько смелости нахватался? Гоголь мягко опускает ладони на мужские плечи, аккуратно надавливая, разминая уставшие мышцы. Плечи и шея — слабые места Гуро. Это просто запрещённый приём! Прохладные с улицы руки юноши приятно контрастируют с горячей кожей шеи и скрытых под рубашкой плеч. Гоголь осторожничает, боится сделать что-то не так, но, все же, решительно старается сделать приятно. И ему это удается на славу. Чуткие пальцы мягко и настойчиво разминают мышцы у основания шеи круговыми движениями, слегка прищипывая и растирая. От мест прикосновений кожи к коже по телу волнами разливается тепло и щемящая сердце нежность. При одной только мысли, что все это Николай делает по собственной инициативе, хочется глупо улыбаться и целовать мальчишку до потери сознания. У Гуро из груди вырывается блаженный стон, что Гоголь расценивает по-своему: — Вам больно? Простите, Яков Петрович… — он порывисто убирает ладони и хочет отстраниться, но ему не дает это сделать кольцо рук вокруг собственных бедер. И как только Гуро так быстро и безболезненно вывернул себе руки? — Николай Васильевич, яхонтовый вы мой, мне не больно… — это успокаивает юношу и он возвращает руки на плечи следователя, продолжая ласку. У Гуро снова вырывается стон. — Продолжайте, любезнейший… — Вы не ответили на вопрос. Что вас тревожит? — Вы, хороший мой… — честно отвечает Яков. — Я… Но, позвольте, чем? — Николай ошарашен, но ласки не прекращает, почувствовав, видимо, что Гуро в таком состоянии ему любую тайну выдаст. — С ума меня сводите, — Гуро откидывается на спинку стула, запрокинув голову и упираясь затылком Николаю в солнечное сплетение, посмотрел снизу вверх своими невероятными глазами, заставляя сердце Гоголя пропустить удар, а самого юношу — нагнуться и прильнуть к губам следователя своими. Но пыл Николая заканчивается через пару секунд, и он, в ужасе от самого себя, отлетает к противоположной от Гуро стене, силясь вжаться в нее всем телом. — Простите меня, Яков Петрович, простите… Мне, наверное, пора… — юноша титаническими усилиями перебирает ногами в сторону двери и уже хватается за ее ручку, но его руку накрывает теплая и широкая ладонь следователя, останавливая. — Прошу вас, Николай, не уходите. Не бойтесь, я не причиню вам зла. — В голосе Гуро слышаться молящие нотки, и Гоголь не может отказать ему. Он осторожно, подрагивающей рукой, касается шеи Якова, щекотно проходясь кончиками пальцев по пульсирующей артерии. От мест прикосновений, словно круги на воде от брошенного камня, разбегаются стада мурашек, заставляя столичного следователя прикрыть глаза от наслаждения. Гоголь мягко касается губами челюсти, двигаясь невесомыми поцелуями в сторону приоткрытых в стоне губ. Кажется, никто и никогда не видел столичного следователя, Якова Петровича Гуро, в таком состоянии, он был расслаблен и полностью доверял себя чутким юношеским рукам. Гоголь понимал, что, скорее всего, он первый и последний, кто видит Якова таким, поэтому, дабы избежать неприятностей, тянет того за руку к кровати. Гуро поддаётся, и через пару шагов Николай укладывает следователя на спину на белые хрусткие простыни, нависая сверху. — Яков Петрович, — зовёт он полушепотом, — м-можно? Ответом ему лишь еле различимое одобрительное мычание. Тонкие, узловатые пальцы ловко, но неторопливо расстёгивают пуговицы на белоснежной рубашке мужчины, открывая сантиметры разгоряченой смуглой кожи, которой хочется касаться. Гоголь ведёт кончиком носа по коже от левой ключицы до основания челюсти, вдыхая приятный запах кофе и испанского портвейна, заставляя обладателя этих самых ключиц, шеи и челюсти низко простонать сквозь зубы что-то в роде: "Коленька…" Рубашка полностью расстёгнута и Коля, нехотя, отрывается от ласк, чтобы снять с себя и Гуро сапоги и самому усесться на бедрах мужчины. Яков, прибывая, видимо, в высшей степени экстаза, двигаться вообще не собирался. По крайней мере, пока что. Узкие юношеские ладони скользят вдоль боков, поглаживая. Гоголь невольно любуется этим зрелищем: растрёпанные волосы, подрагивающие ресницы, часто вздымающаяся грудь, рваное дыхание, пульсирующая артерия на шее. Николай касается губами губ, целуя медленно, тягуче, словно вся вечность у них впереди, проталкивает внутрь чужого рта язык, проводит кончиком по нёбу, чуть надавливая; скользит по дёснам. Потом — сминает поочерёдно губы следователя, нежно прикусывая и оттягивая нижнюю губу. В голове Якова давно уже нет никаких мыслей, кроме тех, что на периферии спрашивают о том, где мальчик такому научился, но он не обращает на них внимания — потом спросит. А Коля тем временем спускается влажной дорожкой поцелуев к острым ключицам, окончательно выбивая из Гуро воздух и остатки трезвости рассудка, что ему и в правду кажется, что все это сплошной сон в его ревнивой голове. Руководствуясь только этими доводами, Яков подаёт голос, лениво ворочая языком. — Коленька, скажите, вы мне не снитесь? — и голос у него бархатный, нежный разливается медом по венам, заполняя собой все сознание Николая. Ответ приходит не сразу, только после усиленного осмысления вопроса оставшимися трезвыми участками мозга. — Нет, Яков Петрович, не снюсь. Иначе у нас с вами один сон на двоих. Гуро улыбается тепло-тепло и смотрит из-под длинных ресниц своими очами так нежно-нежно, будто в нем, Николае, вся его жизнь и смерть заключена, как у Кощея игла. Вот и нужно ее, хрупкую, беречь ото всех напастей, но Яков сейчас немного не в том состоянии. Гоголь продолжает. Спускается дорожкой поцелуйной от изгиба шеи к ключице, останавливаясь около артерии, чтобы подразнить немного, лизнуть ее, прикусить совсем не больно рядом; и дальше продолжает свой путь. Ключицы — левая, правая — и впадинка между ними, потом — все ниже и ниже, приближаясь к самому интересному. Гуро уже откровенно поскуливает где-то там наверху, боясь просить от юноши большего, и так уже далеко зашли. Но Николай, похоже, останавливаться не намерен, он расстёгивает ремень и брюки, но его руку неожиданно ловят. — Если не хочешь, не надо этого делать. Я не хочу заставлять тебя. — Я хочу… — Яков только отрешённо кивает, вновь доверяя себя юноше. Гоголь стягивает с ног Гуро брюки и исподнее. Разгоряченный воздух ничем не отличается от температуры тела, что не вызывает дискомфорта. Николай сползает ниже, сгибая ногу Гуро в колене, целуя внутреннюю его часть и поднимаясь вверх поцелуями. Юноша обхватывает прохладной ладонью возбуждённую плоть, проводя ей сначала вниз, потом вверх и снова вниз, наращивая темп. Гуро раскрыл рот в беззвучном стоне и шумно выдохнул сквозь зубы, разность температур ощущалась особенно остро и приятно. Гоголь же в ответ только интенсивнее водил рукой по члену. Ему нравилась реакция, нравилось смотреть, как он распаляется, как закрывает глаза, как чувствует, что скоро перейдёт ту грань и насадит Гоголя глоткой на член, вбиваясь в него со всей силой и без осторожности. Но, это уже нескромные фантазии Гоголя, Яков так точно делать не будет, уж слишком он боится навредить — Коленька, золотой мой… душа моя… что же ты со мной делаешь… — слова смешивались с хриплыми, сладкими стонами, Яша был на грани. Глухие, доселе, беспорядочные стоны сменяются тихими вскриками и какими-то всхлипами, когда Коленька вбирает член во влажную теплоту своего рта. Хватает пары движений, чтобы довести Якова до белых кругов и разноцветных звёздочек перед глазами, он тонул в сладостной истоме. Гоголь тянется к нему за поцелуем. Он выходит ленивым, смазанным, но таким приятным. Коля всё бы отдал за такую реакцию Якова, не каждый день его в таком видеть удаётся, а если признаться самому себе, то Гоголь никогда его не видел таким… настоящим, без масок, колких шуточек и лукавого взгляда, прожигающего всё живое в его поле видимости. Гуро прижимал к себе это юное невероятное создание трепетно перебирая всклокоченные пряди чёрных волос. — Спасибо, яхонтовый мой… Что ж, моя очередь. — мягко и нежно он подмял под себя юного Змея Искусителя и навис над ним, как лев над беспомощной антилопой. Впрочем, для Якова лев — слишком мелкое сравнение. Он, скорее, дракон какой-нибудь огнедышащий, которого Гоголь, как ни странно, ни капли не боялся, а наоборот — восхищался им со всей искренностью и наивностью невинной души. — Или ты не хочешь? — привычная уверенность вернулась к «Дракону» сполна и каким-то образом передалась Гоголю. — Хочу… — так томно и трепетно отозвался он, проворно прогибаясь в пояснице, теряя всякую невинность и стараясь притереться ближе, кожей к коже, слиться с Гуро в одно целое, — Яшенька…— вырвалось у него совершенно случайно, когда он терялся в шквале ощущений. Гоголь тянется к нему с ещё большим усердием, прижимается грудью, выгибается, ласку выпрашивает, так нежно и томно стонет, когда широкая ладонь легко ложится на внутреннюю сторону бедра медленно, пошло поднимается вверх по ноге. И не только по ноге… — Тише, тише, яхонтовый, потерпи… — Яша медленно, осторожно растягивает его двумя пальцами, давая привыкнуть, пока целует страстно, пока поцелуем пытается скрасить болезненные ощущения. А после добавляет ещё один палец и, дождавшись пока писарь полностью раскроется и перестанет болезненно кривить брови, толкнулся в податливое нутро на всю длину. Гоголь красиво выгнулся дугой, застонав в долгий, глубокий поцелуй с нежными узкими губами, гулко постанывающими в ответ. Яков двигался размашисто ритмично, лишь на пике сбиваясь с ритма, двигаясь рвано и жестковато, но Николаю нравилось, чего уж греха таить. Одновременно перед глазами у них рассыпаются тысячи цветных «мушек» и белых кругов. Гуро обессиленно опускается рядом с Николаем, сгребая того в объятья и накрывая их обоих одеялом. Гоголь устроил голову на груди Якова, получив поцелуй в тёмноволосую макушку. Разговаривать совершенно не хотелось, но юноша не мог сдержать вопроса: — Яков Петрович, почему вы ушли? — Я…я не хотел мешать вам. — тихо отзывается следователь спустя пару минут. — Что-то мне подсказывает, что вы что-то не договариваете. — Верно, голубчик… Уж простите, приревновал вас к графине. Гоголь поднимает на него ошарашенный взгляд льдистых глаз, а потом тихонечко смеётся, вызывая улыбку у Гуро. И всё было бы хорошо, не полезь Гуро через два дня в тот самый сарай…