Эксперимент

Аркхэм, ординаторская, два часа ночи Крейн не был храбрым человеком — он просто не вполне понимал природу страха. И сейчас, когда носки его ботинок болтались в нескольких дюймах над линолеумом, а на горле сжимались огромные руки в черных перчатках, он чувствовал, что стал на полшага ближе к разгадке этого феномена. — Вам не кажется, — выдавил он из последних сил, — что склонность бегать по крышам в ушастой маске выдает в вас некоторые психические пробле… ыыыэрргхххш! Руки разжались, и Крейн упал на пол. Отчаянно кашляя, он приподнялся на локте, и тут же упал снова — по лицу мазнуло краем тяжелого черного плаща. Бэтмен перешагнул через него и подошел к столу. Резкими экономными движениями выдвинул ящики стола — один за другим. В самом нижнем лежало несколько папок. Даже сейчас, когда у него перед глазами плыли цветные круги, Крейн узнал свои папки — разумеется, эта идиотка Квинзель не догадалась спрятать их в сейф. Снизу вверх Бэтмен казался еще выше. Еще массивнее. Как будто он действительно был тем демоном — или полубогом, — каким изображали его газеты. Но Крейн не верил ничему, кроме научно подтвержденных фактов, не любил ничего, кроме научно подтвержденных фактов и не был готов умереть ни за что, кроме… нет, пожалуй, не так. Он вообще не хотел умирать. Его только что чуть не задушили; стоило вести себя осторожнее. Бэтмен стоял к нему спиной. Крейн видел, как двигается его плечо — похоже, тот листал содержимое папок, и от этих движений плащ покачивался, как черная портьера. Готэмский, мать его, вигиланте знакомился с наблюдениями за жизнью пациентов №4192, №4193 и №4195а. Медленно и осторожно Крейн пододвинулся на сантиметр ближе к стене. Еще на сантиметр. Он не отрывал взгляда от огромной черной фигуры. Сбоку от стола, как раз на том уровне, чтобы сидящему человеку было удобнее протянуть руку, находилась круглая зеленая кнопка. Бэтмен скомкал какой-то лист и бросил его на пол; по краешку чертежа Крейн понял, что это была схема умоэнергетической машины Грина, и даже сейчас какая-то часть его разума злорадно хмыкнула: ну надо же, громила в плаще — и тот смог понять, что за бездарность этот Грин… Он пододвинулся еще чуть ближе к стене, поднял глаза — и вдруг встретился взглядом с двумя провалами в черной маске. В это длинное, бесконечно длинное мгновение он полностью осознал, что такое страх. Страх — в безмолвии, в паузе, в секунде между «только что» и «вот-вот». В черной бездне, которая открывается у тебя перед ногами и ведет к самому центру Земли. Страх предшествует боли — и превосходит боль. Секундой позже Бэтмен сгреб его за воротник и швырнул к батарее. Крейн едва успел вскинуть руку, чтобы защитить лицо от удара, но очки это не спасло: край оправы приложило об стену, внутренняя часть стекла больно врезалась в переносицу. Крейн вскрикнул и сам себя не услышал. Очки болтались перед носом, и когда Бэтмен наклонился к нему, он увидел только размытый силуэт — белое пятно нижней челюсти, чернота сверху и снизу. На запястье сомкнулось узкое металлическое кольцо. Он дернул рукой, уже понимая, что произошло, и батарея, к которой он был прикован, дернулась в ответ. Вообще-то, она держалась на соплях, как и все в Аркхэме, но Крейну не улыбалось очутиться в луже кипятка. Дождаться, пока он уйдет. Дотянуться до стола. В стаканчике для карандашей есть скрепки. Крейн облизнул губы и нащупал свободной рукой съехавшие очки. Кое-как надел их на переносицу. Правое стекло перекосилось в оправе, и смотреть через него было все равно что через перевернутый стакан — но все же Крейн увидел, как Бэтмен засовывает папки с информацией о пациентах (№4192, №4193 и №4195а, бесценные данные, существующие в единственном экземпляре!) себе под мышку, ногой задвигает нижний ящик и выходит из ординаторской. Крейн знал, почему он пришел. Конечно, знал. Но что-то дернуло его, и он окликнул, закашлявшись от боли: — Эй! Эй, ты!.. Бэтмен остановился. Обернулся через плечо. — Нет у меня никаких психических проблем, — сказал он глуховатым, неживым голосом, о котором тоже писали в газетах. Он поднял руку и прикоснулся к торчащему треугольному уху, как если бы это была шляпа, а они с Крейном мимоходом раскланялись на улице. — Хорошего вечера, доктор Крейн.