Мне не найти тебя

Под железной кожей генерала Лебедева скрывается самое настоящее сердце, способное не хуже других чувствовать боль и любовь, сострадание и ненависть, вину и горечь. Да, представь себе, он это умеет, хоть и скрывает умело за военной выправкой. Юля улетела с Хэконом. И он ее не осуждает.Дочь погибла для всех, кроме него. Мириться с пониманием того, что он — единственный страж этой тайны, одинокий посвященный в это дело, становится сложнее с каждым днём. С каждым прожитым днём в голову все больше и больше закрадывалась мысль о бессмысленности его жизни. Он один, ему не для кого больше жить. Раньше от этой мысли спасала Юлька и осознание того, что где-то там, в тюрьме, сидит живой Артём. Не лучшее место пребывания, но он хотя бы был жив… Валентин понимал, как тяжело пацану справляться с ненавистью к самому себе, с ощущением ненужности, с последствиями инсульта, наконец.

Раз, два, три, Не досчитал до десяти, А тебя уже нет…

Да, представь себе, генерал российской армии, Валентин Юрьевич Лебедев, не только простил Ткачёва за попытку убить его дочь, но и крепко, всем своим человеческим сердцем привязался к нему, старался помочь с восстановлением. Да, он был груб с ним в их последнюю встречу в здании Минобороны, но это все нервы и беспокойство за дочь — конечно, у нее на руке непонятная хренотень, за ней охотятся пришельцы и вся Москва считает ее повинной во всех происшествиях! Раньше он не ощущал этой щемящей сердце тоски, но сейчас, в полном одиночестве и тишине, окружённой квадратом квартиры, Лебедев винил себя за свою неблагосклонность, всем сердцем он желал сейчас лежать в том деревянном ящике, в земле, вместо Тёмы, чтобы на сером камне памятника, забытого всеми, было его имя: Валентин Юрьевич Лебедев. Как никто другой Валентин сейчас понимал Артёма. Сознавал все одинокое молчание, бушующее в душе, от которого хоть волком вой, хоть на стену лезь — не поможет! От себя не убежать, не спрятаться. Собственные мысли будут грызть тебя, заключив в кольцо, из которого ты выберешься только на тот свет, если повезёт.

Привет. У меня всё в порядке, играю в прятки…

На работе коллеги участливо отнеслись к повышенной понурости генерала, справляясь о его состоянии. Ответом Лебедева на каждый летящий из всех углов вопрос было сухое и стабильное: «всё хорошо», — утаивая правду и искренне надеясь, что когда-нибудь ему удастся убедить самого себя в правдивости этого «всё хорошо». Но товарищ генерал честен с самим собой и прекрасно осознавал, что сколько бы он не заверял других, себя ему не обмануть. И от этого становилось тошно до ломоты костей. Лебедев больше и больше уходил в себя, разговаривал только по необходимости, выходил из квартиры только на службу. Начальство любезно выписало ему отпуск, думая, что от этого Валентин придет в себя, но они сделали только хуже, специально загнав его в клетку квартиры к собственным мыслям. Похерили генералу нервы…

Найти бы хоть тень, хотя бы намёк, Но солнце сотрёт все тени лучами, Чтобы я замер и понял, Что в этом городе мне не найти тебя, Нет тебя…

На третий день отпуска и постоянного сидения дома, нескончаемого самокопания и обвинения, опять же себя самого, на Валентина начинают давить стены. Гулкое эхо разлетается по квартире с вечным порядком, угнетая. Валентин всё чаще замечает ежедневный тремор обеих рук, серые тени под поблекшими глазами немного отощавшее тело. Собственная совесть его выматывала. Краснота глаз выдавала все слёзы, соблаговолившие, наконец, остановиться только, кажется, для того, чтобы Лебедев не умер от обезвоживания. Он усмехнулся этой мысли: было бы комично и нелепо сначала чуть не захлебнуться в воде, а потом — умереть от недостатка этой самой воды в организме. Валентин напоминал себе психопата. Собственная слабость бесила его до скрежета зубов, он чувствовал себя живым, а не машиной, выполняющей приказы. Бесили слёзы, текущие по щекам совершенно непроизвольно. Бесила ненависть и злость на самого себя. Хотелось…хотелось поддержки. Прям пиздец как не хватало сейчас обнимающего сзади любимого человека, поцелуев в шею, висок — да хоть куда-нибудь! Лебедев чувствовал себя не грозным генералом Российской армии, а мальчиком Валей. На пятый день Валентин выходит из дома, чтобы прогуляться и купить чего-нибудь съестного, хотя бы картошки. Он натягивает на себя более-менее презентабельно выглядящую штатскую одежду, коей оказываются черная толстовка с капюшоном, серые джинсы и кроссовки. Он надевает солнцезащитные очки. Серые, обыденные улицы Москвы потихоньку-понемножку восстанавливаются, люди постепенно отходят от прошедшего кошмара, от потери близких. Ноги сами несут Лебедева на кладбище, к той неприметной одинокой могилке.

Артём Романович Ткачёв 1994–2019 гг.

Память якорем лежит на сердце, а в голове метрономом бьёт по вискам одна мысль: «Не уберёг». Он садится на корточки, касаясь кончиками пальцев выгравированных букв на ледяном гранитном камне, а глаза, в который раз, пробегаются по аккуратным строчкам, не в силах прервать чтение. — Прости, Тёма… — на грани слышимости проговорил Лебедев. Посидев ещё немного, он порывисто встал и ушел, на заметив кое-чего очень важного.

Ничего не успел Сказать, глядя в глаза…

Уже подходя к дому Валентин вспоминает, что хотел зайти за продуктами. Он тихо и обречённо стонет, прикрывая глаза и вздыхая. — Здравия желаю, Валентин Юрич. — до боли знакомый голос доносится сзади до чуткого слуха. Лебедев медленно поворачивается на сто восемьдесят градусов. Да так и замирает, сливаясь неподвижностью и цветом кожи с домом на фоне. Шагах в двадцати от него стоит светловолосый юноша с огромными голубыми глазами, смотрящими на него, Валентина, глазами маленького ребёнка, изучающего мир. На белой рубашке, с левой стороны, виднелось кровавое пятно с дырочкой от пули в центре. «Я окончательно свихнулся», — думает Лебедев, вглядываясь в здоровое лицо, нетронутое последствиями болезни. Он медленно подходит к юноше, берет того за запястье — теплый и пульс есть. Валентин, напрочь забыв про картошку — не до нее сейчас — тащит пацана в подъезд, а оттуда — в квартиру. В коридоре Артем старается встать максимально далеко от Валентина. — Ты как…тут? — у Лебедева из головы все слова вылетают. — А я, товарищ генерал, вам жизнь дальше поганить пришел. Восстал из мертвых, чтобы вы тут один не скучали, а было кого в СИЗО посадить. — вот он, живой, стоит по-идиотски улыбается и шутит также, не показывая особого интеллекта. Ну, точно — Артём. Лебедев широкими шагами приближается к нему через коридор с серьезным, по своему обыкновению, видом, так что Тёма даже пугается — мало ли, что под военной выправкой скрывается, может, Лебедев ему сейчас задним числом пиздюлей пропишет. Но мужчина только заключает его в кольцо сильных рук и, кажется, по спине гладит, прям как родного. Вот, чего Ткачёв не ожидал, так это крепких обнимашек от грозного генерала Лебедева, он, мягко сказать, охерел. Артём не сразу решается обвить талию генерала длинными костлявыми руками, утыкаясь носом в ворот толстовки и вдыхая лёгкий кофейный аромат, смешанный с собственным запахом мужчины. — Валентин Юрич… — Помолчи. — он не может сдержать дрожь в голосе и навернувшиеся на глаза солёные капли, он шмыгнул носом. — Вы чё плачет что-ли? Из-за меня? — Ткачёв ещё больше охерел, но он не осуждает. Нет. Ему приятно. Лебедев отстраняется: — А это плохо? Ты скажи лучше, как живой остался? — Валентин скрещивает руки на груди, но не отходит дальше, чем на полтора маленьких шага. Артём протягивает к нему руку, стирая большим пальцем пару слезинок с щёк Лебедева. — Так меня Юлька подлатала. Водичкой полила и вот, — он указал на свое лицо, — даже то уродство поправила. Хорошая у вас дочь, генерал. Повисло неловкое молчание. Лебедев прекрасно знал, что у пацана в Москве никого нет, и, стало быть, идти ему некуда и не к кому. — Оставайся. Чай попьём. *** Прошёл уже месяц с момента переезда Тёмы в Юлькину комнату. Он ничего не менял под себя, ему нравилась обстановка комнатки. Тёма давно начал замечать, что конкретно залипает на генерала, на его прямую спину (будто в задницу кол вогнали, и он согнуться не может — думает Артём); на его руки, так иногда хочется взять их в ладони, хоть на секундочку. Симпатия к Валентину стала основным загоном Тёмы. И это ему не нравилось (генерал нравился, а ситуация — нет). Ткачёв хотел радовать, хотел, чтобы Лебедев улыбался своей этой теплой и редкой улыбкой. Один раз, когда генерал вернулся домой с работы с пакетами продуктов из «Пятёрочки», Артём встретил его в коридоре, забрал пакеты и пошёл раскладывать продукты по местам. Хотя раньше его и за уши из комнаты было невозможно вытянуть. В тот вечер они вместе готовили ужин, вместе ели, вместе смеялись. Генерал рассказывал истории из своей молодости, Тёма — свои истории из детства. И Лебедев улыбался, так, как Артёму нравилось, — искренне, радостно, а в глазах искры летали. Той ночью оба долго не могли уснуть. Вообще из Лебедева вышел крутой сожитель, и Тёма откровенно не понимал, что не нравилось Юле. Генерал не лез с расспросами, не заставлял делать уборку, постоянно был на работе и предоставлял почти полную свободу действий. Был ряд правил, которые Артём был обязан соблюдать: домой возвращаться не позже одиннадцати вечера, никого в квартиру не водить, пьянки не устраивать, в передряги не влезать. Если первые три пункта Ткачёв выполнял без пререканий, то последний постоянно приходилось сглаживать уборкой, приготовлением ужина или обеда по собственной инициативе. Тёма выпил днём полбутылки виски, под вечерок решил прогуляться, чтобы окончательно протрезветь. Телефон он благополучно оставил где-то в недрах дивана в гостиной, хорошо, что дверь закрыл за собой на ключ. Прохладный вечерний ветер гулял по улочкам столицы. Артём шёл по дворам и переулкам, солнце догорало за горизонтом, давая сумеркам спуститься на город. В одном из таких переулков Ткачёв наткнулся на парочку отбитых полупьяных идиотов, пытавшихся по-быстрому изнасиловать девчонку. Тёма не стал медлить, окликнув двух отморозков, он с одного сильного удара уложил на лопатки первого. Со вторым получилось сложнее, у него был ножик. Девушка при первой же возможности убежала, куда подальше. Замешкавшись, Артём пропустил удар, который пришелся по правой скуле. Дерётся он хорошо и, в конечном счёте, кладёт на лопатки и второго. Помимо пореза на скуле, он получает тройку на плече, сбитые костяшки на обеих руках и два незначительных пореза на торсе. Ох, Валентин ругаться будет, ой как не сладко Артёму сегодня придётся… Придя домой около половины восьмого, юноша понимает, что Лебедев уже пришёл и что сейчас ему точно выпишут пиздюлей. Он старается тихо зайти в коридор, но ключи падают с полки. Слышатся приближающиеся шаги и злой голос генерала: — Какого хера, Артём? — и это он ещё ничего не видел. Свет включается, и у Лебедева яростно поблескивают глаза, а губы сжимаются в тонкую полоску. — Это что, блять, такое? — он широкими шагами подходит вплотную, поднимая голову юноши за подбородок, рассматривая запекшуюся кровь на щеке. Вообще, он редко срывался на матюки, но сегодня был особый случай. — Шагом марш руки мыть и ко мне на кухню. «К вам, товарищ генерал, хоть на Марс пешком без скафандра», — думает Артём, послушно идя в ванную. Потом — идёт на кухню. Лебедев достал из аптечки перекись, ватные диски, бинт и какую-то заживляющую мазь. — Снимай футболку. — Тёма снимает, и Валентин устало потирает переносицу с тихим: твою мать… Лебедев начинает с торса. Стирает влажной тряпочкой кровь, берет ватку и перекись, аккуратно обрабатывает порезы. После чего смазывает кожу вокруг мазью и заматывать бинтом. Далее — плечи и костяшки и та же самая операция. И, наконец, скула. Ее Валентин не заматывает по понятным причинам. Лебедев кладёт ладонь на здоровую щёку, свободную руку кладя на выступающую тазобедренную косточку, вздыхает устало: — Из-за чего? — Да, Валентин Юрич, я за хорошее получил. Там эти два имбицила девчонку хотели изнасиловать, ну, я и… — А если бы «эти два имбицила» тебя этим ножом пырнули? Где тебя потом искать? Ты почему весь день трубки не брал? — Ну, чё вы, товарищ полковник, нервничаете-то, нормально же все. Лебедев тянет его к себе, обнимая, ещё свежи в памяти те дни, в которые он считал мальчишку мёртвым, и сейчас не хотел, чтобы это стало правдой. — Засранец, — беззлобно, — нормально у него всё. Артём весь от счастья-радости светится, как звезда на новогодней ёлке, льнет к широкой груди, несмело целует в шею. Валентин отстраняется, что Тёма успевает испугаться, что зря все это затеял, но Лебедев чуть наклоняется, накрывая его губы своими, вовлекая в тягучий поцелуй. Оторвавшись от губ генерала, Ткачёв хрипло спрашивает: — Хотите чая, Валентин Юрич? — Да. И, может, на «ты»? Артём кивает и уже через пять минут ставит перед Лебедевым кружку дымящегося крепкого чёрного чая. Уже почти семейную идиллию нарушает трель телефона из кармана Валентина. Он берет кружку за ручку, отвечает на звонок и удаляется к себе в комнату, оставляя Тёму одного на кухне. Он быстренько складывает все лекарства в аптечку и тихо крадётся в комнату генерала. Из-за двери не слышится строгий официальный голос Валентина, и Ткачёв, постучав, входит внутрь. Валентин сидит на краю кровати опустив подбородок на замок из ладоней, на прикроватной тумбочке стоит кружка с чаем и лежит телефон. Артём подходит ближе, набравшись откуда-то смелости, запускает пальцы в короткие волосы на затылке, массируя круговыми движениями. Валентин, расслабившись, утыкается лбом в бедро Тёмы. Когда Лебедев потянулся за кружкой, Ткачёв убрал руку, пожелал спокойной ночи и хотел уже выйти из комнаты, чтобы пойти спасть, но его поймали за запястье, притягивая к себе на кровать. Этой ночью они спали вместе, переплетая пальцы, обнимаясь и наслаждаясь друг другом.