Зачем. Для чего. Ради чего.

      Когда ты живешь в абсолютном адском дерьме, то имея хоть какие-то надежды на благополучное будущее и самые маленькие, незначительные желания, ты находишь для себя цель в жизни, а в этой цели — смысл. Он часто яркой искрой вспыхивает перед нашими глазами, когда мы задаемся вопросами: «Зачем? Для чего? Ради чего?». И когда мы ослеплены сладкой надеждой вот-вот ухватиться за маленький огонёк осуществить всё, этих вопросов уже никто не замечает. Но только лишь до тех пор, пока эффект снова не пропадет. И снова всё по спирали, как велел Ад.

Зачем? Для чего? Ради Чего?

Зачем-для-чего-ради-чего?

Зачемдлячегорадичего.

      Тимоти Райт протер лицо ладонями, ощущая жар, который абсолютно поглотил его за эти несколько дней и теперь выжирал изнутри ночными кошмарами о скорой кончине, давно прошедшем детстве, семье и несбывшихся желаниях. Наверное, мужчина подсознательно понимал, что рано или поздно он подохнет в этом злосчастном лесу, и уже абсолютно неважно, от чего: болезни, боли, острых и точных векторов или ещё какой-нибудь хрени. Он понимал, но не принимал очень долго, а сейчас пришлось.       Уже неважно. Абсолютно.       Люди часто поговаривают, что жизнь, как зебра, но если судить по его судьбе, то ему попалась не зебра, а лошадь вороной масти с редкой проседью. Как и всем, кто сейчас сидит с ним в захудалом домике лесника. Тим пробежался взглядом по Тикки Тоби, который копошился в своей рации и по Худи, разжигающему огонь в железном баке. Им много раз удавалось избежать смерти, болезней, в конце концов, они всё так же вне закона, черт возьми, но этого так мало, по сравнению с той нормальной жизнью, где люди обременены будничностью.       Ведь им не нужно никуда бежать.       Тим Маски хотел бы так жить. Просто. Легко. На одном месте. Но уже не сможет больше никогда. Однако же можно сказать, что если даже мало, то это уже хоть что-то, а значит, всё не так уж и плохо, наверное. Ему просто хотелось в это верить до такой боли, которую нельзя заглушить ни одним обезболивающим, потому что мужчина ещё был капельку жив внутренне и всё так же видел искры.       Жилка на лбу пульсировала, отдавая в правый висок болью, словно демоны, давно засевшие в его нутре, вдалбливались своими рогами в черепную коробку, мозги, пытаясь выбраться наружу. Им больше не спалось, они, как и хозяин, чувствовали скорый приход смертельной опасности, и рвались из этого тела, чтобы напакостить в последний раз, да так, чтобы все помнили, боялись и остерегались, даже если их уже нет. Райт усмехнулся, проводя языком по ровному ряду верхних зубов. Напакостить — очень мягко сказано.       Небрежно разломанные ветки задымились и затрещали, как только огонь начал облизывать их языком, словно они были живые и ощущали боль. Худи внезапно склонил голову, вспоминая, сколько криков они слышали, прежде чем кто-то умирал. Безмерное количество, которое заполняло собой воздух и проникало в ушные раковины, засев там, словно чертова вода, и она больше никогда не вытекала. Брайан едва заметно вдохнул запах гари, смешавшейся с морозной свежестью.       Пламя хаотично блестело, отражаясь в пустых, карих, чайного оттенка, глазах, очерчивая мягким контуром выразительные, но невероятно грубые, черты лица, исчезая где-то в каштановых волосах и бакенбардах наркомана. Райт уже давно не был даже прокси, из него всё было высосано бесконтрольными побегами, постоянным ощущением опасности и его вынужденными, почти животными, поступками по типу нужды в убийствах, чтобы выжить. Он был никем и ничем, ничего из себя не представлял и даже простое предложение не мог связать без жаргонизма так, чтобы это звучало, как у когда-то культурного человека.       Роджерс разочаровано отбросил рацию, со злости, но так, чтобы она не сломалась окончательно. Маленькая деталь отскочила, покатавшись из стороны в сторону, и вернулась к ногам парня, который, нервно сжав зубы до скрипа, взял её указательным и большим пальцами, поднимая на уровне своих глазах. Давно уже не юноша, чьи болезни обострились и давали о себе знать. Иногда ему было просто необходимо снова кусать свои руки, чтобы утихомирить в себе желание разрушить абсолютно всё, что можно было, иначе разрушат его. Здесь не любят слабых. Соленая тонкая плоть и приятная горячая кровь иногда буквально заменяла паек, который ещё попробуй раздобыть. Тикки Тоби не чувствовал боли, чем мог бы хвастаться, но иногда он так жалел, что он не может отрезвить себя, ощутив хоть какое-то жжение, покалывание. Хоть что-то, кроме накатывающей паники и раздражения. Прижав колено к груди, по-лисьему вытягивает лицо, прикрывая глаза и принюхиваясь к сосновому запаху горящих веток. Напоминает что-то. В его янтарных глазах отражается пожар, в ходе которого дом, полыхая, со скрипом обрушивается, создавая грохот. И взгляд снова безумен, а конечности начинают дрожать, сжимая ткань толстовки, то ли от холода, который, вместе с мелкими снежинками, просачивался в щели дощатой стены, то ли от накатившего тика из-за непонятного чувства того, что он должен что-то помнить.       Брайан Томас закрывает глаза, ощущая, как тепло обволакивает его тело впервые за долгое время, и заходится новым приступом кашля, потому что эта зима выдалась очень сложной. Ещё даже и половины не прошло, как на местность просто выпала месячная норма осадков, которая абсолютно не таяла, прикрываясь морозами. А им втроем постоянно нужно бродить в этих сугробах по колено, ощущая, как ещё чуть-чуть, и обморожение перейдет в новую степень. Худи был таким же спокойным, бесчувственным, как и весь этот лежащий, белым молоком, снег, но лишь пока внутри не заиграет лютая метель, снося всё умиротворение к чертям. Тайный, тихий. И опасный. Кажется, демонов в нём была намного больше, чем у них всех вместе взятых, и самое страшное было не их количество, а то, что он научился жить с ними в мире. Так не должно быть. Но так есть.       На их одеждах кровь, которая просочилась через одежду, осталась на коже и будто бы мелкими атомами пыталась проникнуть под неё. Чужая кровь разных людей давно стала неизменной частью на телах троицы. За фасадом дома, в маленьком пристроенном сарайчике лежит растерзанный, обмороженный труп, словно напоминание о том, что Тимоти, Брайан и Тоби уже давно не люди, а запуганные, одичавшие звери, которые нападают на каждого.       Когда все трое услышали скрип снега и тяжелое дыхание, то их тела накрыло липкое напряжение, обхватывая и втягивая в свою пучину. Им привычно попадать в опасные ситуации, которые граничат с играми на выживание или в прятки, но тело бросает в пот, а нутро пробирает дрожь так, словно всё происходит впервые. И если раньше это было из-за того, что они не могли принять свою участь в качестве убийцы, то сейчас это было из-за нежелания быть обнаруженными, недовольства и гнева, который драконом дышал в груди, готовясь вот-вот выброситься. Тикки Тоби с хрустом резко наклоняет голову набок, сжимая челюсть так, что его голова начинает дрожать от той интенсивности, с которой его зубы вжимаются в друг друга, будто бы парень пытается перетереть их в белый порошок. Пальцы нервно сжимают оружия, ища в них спасение.       Дверь падает, срываясь с петель, и неизвестный гость тяжелым шагами заходит в помещение, не замечая, что по бокам, вжимаясь в холодные, деревянные стены, стоят прокси. Видя, что это обычный человек, они перестают прятаться и срываются с мест, словно охотничьи псы. Тим возникает перед жертвой, словно черная кошка перед суеверным фанатиком, и бьет с ноги в живот, тем самым выталкивая лесника из помещения. Бородач валится с ног, чуть проезжая на спине, и ошалело смотрит на лицо, точнее, на маску, которая скрывает личность старшего прокси. «Гость» мечется, не зная, как поступить, и когда пытается подняться, то тут же бьется затылком об замерзшую землю, издавая болезненный хрип и цепляясь руками за ногу на его шее, которая всё сильнее вдавливает его в землю. Изо рта лесника вылетает множество тупых вопросов и просьб. Нет, старик, не отпустим. Нет, мы ничего не хотим. Тимоти Райт не был из тех, кто любил играться с жертвами, банально потому, что убийство — это лишение жизни человека, а не игра. Но иногда ему хотелось проявить себя так сильно, чтобы жертва желала смерти, пытаясь спастись от мук и страха.       Тикки Тоби проходится пальцем по лезвию топора и одним, четким движением метает оружие, с каким-то бешеным удовольствиям слушая, как острие рассекает воздух и в конечном итоге врезается с чавкающим звуком меж ребер лесника. Кровь обрызгивает ботинки и штаны Тимоти, который медленно отходит от будущего трупа, даже не глядя на того. Жидкость рубинами блестит на одежде и снежном полотне, создавая до ужаса красивую картину, притягивающую взгляд раз за разом. От крика, который вырывается из глотки бородача, стынет кровь в жилах, и это, пожалуй, редкое явление, потому что они давно привыкли к этому, но каждый голос они помнят. Так же, как запомнят и этот крик, от которого стайки птиц взметнулись вверх, стряхивая хрупкую бахрому с ветвей.       Лесник ещё пытается бороться с опасностью, сдавленно дыша от боли, выплевывает кровавый сгусток, который неприятно засел в горле, и снова пытается подняться. Его хриплый голос давит на жалость, однако вызывает лишь нервную дрожь от жажды загнать в глотку что-нибудь острое. Бородач уже не так молод и силен, чтобы справиться с ними. Но так просто нельзя попадаться в лапы смерти. Дома его ждут любимые ему люди.       Заходясь тихими смешками, буквально подпрыгивая на месте от дрожи, которая охватила тело, Роджерс с нетерпением движется в сторону мужчины, аккуратно, будто бы вдыхая в себя страх, который исходит от «гостя». Ему нравилось это. Держать всё в своих ежовых рукавицах и измываться так, что черти начинают тонуть в темном омуте. Какого это, чувствовать боль, а, лесник?       — Несильно его потроши. Нам потом убираться. — Брайан приглушенно говорит из-под маски, сложив руки на груди и наблюдая за всем, что открылось взору, закуривая дешевую сигарету. Хладнокровие в нём даже в таких ситуации невероятно пугало.       Тоби с силой давит на топор, заставляя его, проломив ребра, войти ещё глубже в тело, задевая органы, и ловко уворачивается от рук, которые пытаются его схватить из последних сил, вновь смеясь и морщась от громких криков, которые неприятно режут слух. В конце концов, леснику даже кричать становится тяжело, потому что кровь лезет вверх, по разодранной криками глотке, и заставляет захлебываться ею, её неповторимым, отвратительным вкусом. А затем Тикки Тоби, просто устав от сопротивлений, с самым серьезным лицом наносит удар по лицу со всей гребаной силы, ломая нос. И ещё раз. И ещё. Кулак прокси не чувствует боли, но кажется, что ещё немного, и месивом станет не только сам лесник, а и рука Тикки Тоби.       Боль заполнила каждую клеточку тела и становилось так страшно, тошно, невероятно мучительно, что лесник больше не мог терпеть этого всего. Он ощущал холодную сталь меж ребер и как то место невероятно сильно пульсирует жаром, выплескивая всё больше и больше горячего рубина. Он ощущал, что от лица ничего не осталось, и больше видеть он не мог, да и не хотел. И ничего не слышал, кроме стучания собственного сердца и писка, стоявшего в ушах. Топор четко и наотмашь отделил изуродованную голову от тела, и кровь заливала снег брызгами, струясь из шейной артерии, превращая белое полотно на земле в бордовое море, которое охватывало своим металлическим запахом каждого, кто стоял здесь. Кто видел и слышал. Кто участвовал.       Слова между ними всегда были не к месту, особенно, в таких делах. Они просто прекрасно понимала, что и как нужно делать. И вот всё это время, так долго тянувшееся на морозе, троица заметала и убирала следы. Здесь нельзя было оставаться надолго — рано или поздно мужчину попытаются найти.       Сейчас же, отогреваясь возле железной бочки, они так же неизменно молчали. Их никогда не волновали ничьи желания, жизнь и прочее. Их это не должно ебать. Так было и сейчас. Никто не жалел об убийстве и не думал о том, что у лесника был теплый кров над головой. Словно все трое забыли о том, что совсем рядом, за стеной, лежит труп. Но правда в том, что они помнили об этом, однако не жалели. Потому что им было плевать, и единственное, что им было важно, это просто прожить хотя бы ещё чуточку жизни, словно она внезапно изменится в лучшую сторону.

Нет, не изменится.

      Пришлось собственноручно проделать небольшую дыру в крыше, чтобы дым, завиваясь, уносился вверх и терялся средь верхушек сосен, поскольку дом был предназначен исключительно на летнее время и не был оснащен дымоходом. Все трое сидящие ожидали какого-то чуда, словно оно вот-вот откуда-то свалится на развалюху, задавив собой и обломками их всех. В этом маленьком, почти картонном, домике.       — Не знаю, как вы, а мне кажется, самое время начинать, — Худи перестал изображать каменную статую, и, как показалось Тиму, впервые задышал за всё то время, пока огонь разгорался. Поправив толстую потрепанную дубленку, мужчина, закинув в костер ещё топку, и лениво потянулся к вместительной сумке, где обычно валялось всё без разбору. Прямо перед праздниками они сделали максимально незаметный налет на заправку, которая находилась на приличном расстоянии к востоку отсюда. Настолько тихий и незаметный, сколько могли: стоило отключить на долгое время старика-продавца, выманив на улицу, как дальше пошел полёт фантазий среди стеллажей, но оставаться долго они не могли и унести много тоже, поскольку, пусть и ночь, но машины проезжали и любая могла остановиться в любой момент, чтобы заправиться и закупиться, а там дальше началась бы шумиха. К счастью, снег удачно замел следы за ними, а продавец вообще не помнил, как отключился, и кажется, даже не заметил, что пропало много чего.       Тим Маски оскалился, смотря, как записи с видео-камер тлеют сейчас в костре, а у них есть немного еды и прочих нужных вещей, которые нашлись там. Наверное, этот Новый Год будет куда лучше, чем предыдущие. Стоит уточнить, что прошлые они вообще не отмечали. Но сейчас, когда природа и здоровье загнало их в угол, ледяной змеёй нависая над ними и раскрывая свою вместительную пасть с окровавленными зубами, все трое внезапно поняли — у них перед глазами ещё мелькали искры неосуществимых желаний. Мелких, скрытных, но таких назойливых, как мошки в летний день, и вроде бы даже удавалось отмахнуться от них, но они снова лезли в рот, нос, глаза.       Мелкие, назойливые желания. А ещё тупые. Потому что Тим мог поклясться, что когда он вдруг взял со стеллажа гирлянду на батарейках, у всех троих проскочили смешинки в глазах. Сука, какое же безрассудство — жить в гребаном Аду и всё ещё иметь в себе такие по-детски дебильные, невыгодные мечты, как это: отметить Новый Год. Хоть как-то. Просто хотя бы немного ощутить себя человеком. Но гирлянду мужчина запихнул в рюкзак и, вспомнив о ней, достал только сейчас, спустя несколько дней после налёта. Тогда, конечно, все секундно посмеялись. Но потом Роджерс на полном серьезе взял бутылку шампанского, которое было такое же дешевое, какое бывает в разоряющихся магазинах, и положил в сумку с легким стуком об банки с пивом. А Худи завершил их идиотизм, помимо консерв и прочей шелухи, бросив пару зеленоватых мандаринов.       Всё это глупость, бессмыслица, наивность. Но когда троица открыла в себе это желание, они впервые, за долгое время, ощутили себя живыми. Они уже давно были пешками в руках хозяина и ничего из себя не представляли, двигаясь по правилам шахматной доски, не зная, когда их съедят другие, такие же фигуры, лишенные человечности и нормальной жизни. Тогда почему не сделать то, чего хочется прямо сейчас? Хотя бы немного представить себя в лучшей жизни?       Вместо теплого глинтвейна в красивых, новогодних чашках — пиво в жестяных банках; вместо уютного дивана и кресел — картонка, на которую накидана одежда и разная ткань, или вообще сумка, или даже голый, ледяной пол; вместо камина — железная бочка. А свитера крупной вязи заменяют одежды, наслоенные друг на друга. О семье говорить абсолютно нечего. Но то, что сейчас они делают, даёт немного тянущее, приятное чувство.       — Ебанешься с таким раскладом, парни. Как мы до такого додумались?       — Идиотизм любит нас троих.       — Не поспоришь. — Брайан вставил свою реплику после ответа Роджерса на вопрос Тима, щурясь от того, как замигала гирлянда разными цветами в руках Райта.       — Видел, в последнее время на дорогах везде копы, если бы высунулись в такое время, нам бы было хуёво. — Тикки Тоби в привычной грубой манере заговорил, отставил банку пива, доставая консервы с готовой гречкой и тушенкой, одну банку подкатывая к ногам Тима четким движением руки (что удивительно, ведь они у него снова трясутся), а вторую бросает Худи.       Томас ловко ловит одной рукой и, зацепив пальцем чеку на консерве, отрывает крышку, чуть расплескав маслянистый сок на прогнивший пол, слушая болтовню Роджерса. Честное слово, все себя прекрасно чувствуют, когда он молчит, но сейчас, в этот момент, он всецело заменяет радио, которое атмосферно бы вписалось сюда, правда, грубости от такого радио только и слышишь. Наверное, больше бы напрягало, если бы он снова молчал несколько дней, как часто бывает, и пялился бы с бешенством то на Худи, то на Маски. В такие моменты поневоле задумываешься о том, кто опаснее.       Где-то отдаленно слышится завывание ветра, гуляющего между ветвями, и от этого звука проходятся мурашки по коже, поскольку создавалось абсолютное ощущение того, как этот ветер пробирает до мозга костей, проходя буквально насквозь, как острый нож или быстрая пуля. Слендермен не трогал их в течении нескольких дней, и на душе скреблись кошки, словно напоминая о том, что частое затишье или даже чрезмерное появление этого существа вообще никогда не говорит о том, что это хорошо. Или то, что следующее задание будет легкое. Вообще ничего не бывает легко. И об этом не хотелось думать.       — Тьфу, блять… Соли, конечно, не зажали. — Тимоти плюется, ощущая, какая гречка, черт возьми, соленая. Он, наверное, даже ощутил, как где-то проскочил камешек соли, но от голода он даже не обратил внимание на это.       — Под пиво самое то. — Худи, специально деловито и показушно оттопырив мизинчик, отпил хмельной напиток.       — Херов аристократ.       Пламя продолжает трещать, иногда выпуская искры в полёт, ослепляя своей яркостью и в то же время завораживая каждого из присутствующих. Наверное, никто бы из них не мог подумать несколько недель назад, что они доживут до очередного Нового Года, что они, на начале их работы, совместной работы, не поубивают друг друга за лишний кусок хлеба или патрон. Когда они вообще в последний раз о чем-то задумывались, кроме того, какой шаг сделать следующий на этой безграничной шахматной доске? Они бежали от старой жизни, как крысы с тонущего корабля, разрушив эту же жизнь, бежали от настоящего, но впереди их всегда ждало будущее в личине настоящего, от которого они всё так же убегают.

Нельзя убежать. Нельзя восстановить. Но можно принять.

      Время за бесполезной болтовнёй пролетело сравнительно быстро, как если бы оно имело вид птицы. Худи посмотрел на наручные часы, которые переодически работали, и кивнул, давая знак на то, что время открывать бутылку шампанского, которую наготове держал Тим. Мужчина с не терпением сорвал фольгу и вялую проволочку, медленно поворачивая бутылку. Хлопок. Пробка пробила гнилые доски на потолке, и пыль, смешанная с деревянными щепками и снегом, осыпалась на каштановые, взлохмаченные волосы.       Вместо фужеров — банки из-под пива; вместо музыкальных программ и поздравлений президента — болтовня Тикки Тоби. А вместо боя курантов — какофония из воя ветра и треска огня.       Зачем? Для чего? Ради Чего?       Просто так. Потому что захотелось. Потому что искры смысла перед глазами.       Это те последние воспоминания, которые заполняли голову Тимоти Райта, перед тем, как жар окончательно выел всё и глаза застыли, смотря неизменно в потолок, а тепло начинало покидать его. Право, когда сердце мужчины остановилось, он ухмылялся, ни чуть не жалея о том, что всё вот-вот закончится. Он прожил так, как должен был и временами так, как хотел. Всего понемногу, и даже если мало, уже хорошо.       Это те воспоминания, единственные самые яркие, что мелькнули в голове Тоби Эрина Роджерса, когда вектора пробили его тело, проламывая ребра, вырывая какие-то внутренности и в конце просто разрывая к херам, разнося весь этот фарш по снежному полю. Он должен был вспомнить что-то ещё, но он уже давно не знал что. Странное чувство.       Это последние мысли, что занимали голову Брайана Томаса, когда град пуль осыпал его тело, проходя сквозь, делая из его тела дырявую бочку, из которой хлестало соленое, ещё не перебродившее вино, затапливая всё вокруг. В особенности, его мир с чертями, которых было куда больше, чем у его напарников.

Зачемдлячегорадичего.