Надолго

— Я не буду раздеваться. Черт бы подрал девчонок из нашей группы. Это им захотелось выпускного на теплоходе, с ленточками, шариками и шампанским. Если бы решали пацаны, мы бы выехали после защиты дипломов за город на шашлыки, взяли бы водки с редбулом для нас, вина в пакетах и спрея от комаров — для милых дам. Но почему-то все в этом гребаном универе решается за нашими спинами усилиями девчонок. Еще в начале года уломали куратора, оформили предзаказ и пригласили пару преподов, которым неловко отказывать. А о деньгах спохватились в январе. О деньгах, которых у нас нет. — Боже, Женечка, но в этом же вся соль, — закатывает глаза Лида, заталкивая меня в аудиторию. — Если в календаре будут одни ваши унылые рожи, мы не сможем продать его первокурсницам. А если вы все дружно оголите торс, у нас будет шанс, — Лида смотрит на меня с фирменным прищуром старосты: — Или у тебя там три соска, Селиверстов? — Иди нахуй, — огрызаюсь зло. Хочу напомнить Лиде, что теплоход и свистопляски мне нужны не больше, чем ссаный календарь — первокурсницам. Но кто ж меня слушает? Лида улыбается и еще активнее подталкивает меня к столу. — Вот и славно, Женечка, — приговаривает она таким тоном, будто и сама в гробу видела теплоход. Может, она прогнулась под напором активисток, которые убьют за селфи на палубе? — Не бойся, если хорошо постараешься, на водку вам тоже хватит... Лида выскакивает за дверь прежде, чем я успеваю хоть слово вставить. Еще и громко проворачивает ключ в замке. И я, прости господи, остаюсь наедине с Эдом. Эдом и его огромным фотиком. Весь поток давно переболел темой его ориентации и стандартными дебилоидными шутками по типу "Эдик-педик". А дурь из группки особо одаренных, продолжавших мутить воду, Эд выбил парой выпадов коленом по яйцам и на редкость тяжелым кулаком. Знаю не понаслышке — сам умом не отличался и лез. С Эдом, как с хлипкой калиткой, на которой висит "осторожно, злая псина", все решилось давно. Он себя в обиду не давал, и постепенно стадная агрессия сошла на нет. Но оставаться с ним наедине по-прежнему неловко. Много чего случилось за пять курсов. Из того, что вспоминать стыдно, а все равно вспоминается и выедает мозг чайной ложкой. — Раздевайся, — командует Эд, что-то сосредоточенно настраивая в фотике. Дергает башкой, убирая светлую челку со лба. — В смысле, футболку снимай. Паша еще брюки снимал, но... — Эд на секунду поднимает на меня взгляд и кривится, будто увидел тухлый помидор, — у тебя ноги волосатые, так что не надо. Вспыхиваю я больше возмущенно, но и смущенно тоже. Потому, наверное, что в последнее время я крепко подсел на восковые полоски. Есть особый мазохистский кайф, когда дергаешь эту дрянь с ноги со всей дури и орешь белугой. И слезы накатывают на глаза. А потом ноги гладкие и приятные на ощупь, как у девчонки. Не знаю, чем я думал, когда в начале месяца, шляясь с сестрой по магазинам, кинул упаковку в тележку и соврал, что мать попросила купить. Но я совершенно точно не собираюсь объяснять это Эду. — Не буду, — буркаю упрямо. Потому что и под футболкой у меня тоже есть, что скрывать. Хоть поминай Лиду добрым словом и ври про три соска. — Не буду я раздеваться. Давай я так... Плечо покажу. Эд снова отвлекается от фотика и смотрит на меня, как на конченого. — Ты серьезно? — он выгибает бровь. Брови у него до того белые, что выделяются даже на фоне бледного лица. — Селиверстов, это, вообще-то, не фотка на паспорт. — И что, Паша тоже раздевался? — я украдкой подыскиваю пути к отступлению. Дверь Лида заперла, так что остаются только окно, дверь в лаборантскую и, наверное, петля из шнурков. Больше мне деваться некуда. — Раздевался, — говорит Эд бесстрастно. — И не выебывался. Оно и понятно. Паша и Саша, два туповато-быдловатых брата, еще на втором курсе, повинуясь необъяснимому природному магнетизму Эда, набились ему в лучшие друзья. И непонятно, какого хуя двух других университетских геев башкой макали в унитаз, а с Эда — с него пылинки сдували. — Может, кто-то другой разденется? — спрашиваю я с надеждой. — Селиверстов, — вскипает Эд. Вскипает, судя по тону, потому что на лице его ни один мускул не дергается, — месяцев двенадцать. Нас в группе тринадцать парней. Я единственный, у кого руки не из задницы растут, чтобы сделать нормальные снимки, — он фыркает: — Честное слово, как будто я тебя голым не видел. Мне стоит громадных усилий не отвести взгляд. Сглатываю здоровый ком в горле и хриплю: — Это не одно и то же. Ты и половина универа, которая купит — если купит — этот календарь. — Какая разница? — Эд слабенько усмехается. — Еще полгода, и ты никого из них больше не увидишь. Глупо, но в груди от его слов противно скребется. Еще полгода, и Эда я тоже не увижу. — Ладно, — говорю, понимая, что веду себя, как придурок. Срать уже и на теплоход, и на деньги. Если другие решили, что ничего страшного в денежных сборах на выпускной нет, и сфоткались, а я один встану в позу и всех подставлю, получится некрасиво. К тому же, во мне вдруг просыпается желание позлорадствовать. Может, Эд подумает, увидев мой голый торс, что мне есть, для кого стараться. Эд снова утыкается в экран фотоаппарата, а я стягиваю футболку через голову и кидаю на стул широким отчаянным жестом. — Так, сначала встанешь ближе к окну, там больше света, попробуем так, а потом уже решим... — Эд поднимает голову, застывает и смотрит на меня с нечитаемым выражением. Смотрит так долго, что я деревенею под его пристальным взглядом и уже подумываю рявкнуть "что?", когда Эд вешает ремень от фотика на шею и осторожно спрашивает: — Селиверстов, у тебя почему грудь красная? Я недоуменно опускаю подбородок и в ту же секунду мечтаю провалиться сквозь ебаный пол. Сука. Сука. Трижды сука. Знал же, что не стоит пускать манию к восковым полоскам дальше ног. Если ноги привыкли к экзекуциям, то грудь, которую я ободрал накануне под ноль, стала красной, как кленовый лист на флаге Канады. Утром так на пары торопился, что зубную пасту сплюнуть забыл, не то что в зеркало посмотреть. А тут еще Лида со своим календарем. — И это что, блин, цветочек? — Эд гипнотизирует взглядом свежий пирсинг в моем соске, и губы у него дрожат. То ли сдерживает смех, то ли хочет разрыдаться от сочувствия. А все почему? А все потому, что других предложений из титана у мастера не нашлось. И я думать забыл про колечко с ромашкой — все равно планировал через месяц, когда подзаживет, сменить на нормальную штангу. — Я сниму, — порываюсь было, не зная, куда себя деть от стыда, но Эд резко меня одергивает: — Сдурел? — он подходит и шлепает меня по руке. Хмуро смотрит на пирсинг и бормочет: — Заразу еще какую-нибудь занесешь. — И что делать? — спрашиваю я беспомощно. Похвастаться хотел. Ага. Разбежался. — Да ничего, — Эд дергает плечом и все смотрит на мои соски. Куда дольше, чем позволяет приличие. — Если отфотошоплю тебя, будет видно. Так что придется ждать, когда реакция пройдет. Ты чем дергал-то? Воском? — Да, — сознаюсь тихо. — Селиверстов, я балдею, — качает головой Эд и с силой трет межбровье. — И девушке твоей прямо подзатыльник охота дать. — Какой девушке? — переспрашиваю тупо. Слово "девушка" вообще кажется чужеродным, когда он стоит так близко и палит этими черными глазищами. Эд не только на меня действует, как заклинатель с дудочкой на кобру. Но на меня почему-то действует так сильно, что оставаться с ним наедине — себе дороже. Дальше только темнота, провал в памяти, а потом трусливое отрицание и ругань, в которую мы скатываемся, когда я трезвею от Эдового гипноза. — Той самой, для которой ты волосы на себе дерешь, — фыркает Эд. — Я просто так, — отвечаю прежде, чем успеваю подумать. Эд недоуменно приподнимает брови, и мне приходится выдавить всю правду целиком: — Нет у меня девушки никакой. Мне просто по кайфу. "Мне просто по кайфу"? Браво, Женя, Пулитцеровская премия по тебе плачет горючими слезами. Можешь еще рассказать про то, что в тумбочке прячешь, прикрывая журналами. Вот веселуха-то будет. — Нет никакой девушки? — переспрашивает Эд задумчиво. Мне кажется, что еще немного, и он облегченно выдохнет. По крайней мере, мне очень хочется так думать. Но Эд только тянет: — И кому же ты, чудо без перьев, достанешься? — Знаешь, что? — злюсь на себя и на него. На идиотский календарь, на Лиду, на девчонок из группы. Злюсь даже на Пашу и Сашу, которые вечно шастают всюду за Эдом и не дают объясниться после очередной панической атаки из числа тех, которые я выворачиваю на него ведрами. — А иди-ка ты на хуй. — Не, спасибо, — Эд странно, будто принужденно, усмехается. — Это ты у нас любитель. В порыве неконтролируемого бешенства я хватаю футболку, надеваю наизнанку и иду к двери. Дергаю за ручку, одновременно с этим вспоминая, что Лида заперла нас на ключ, и задницей в тот же миг чувствую неладное. Ручка жалобно крякает и остается у меня в кулаке, а на пол глухо шлепается ржавый винтик. — Черт, — наклоняюсь, разглядывая просевший замок. — Ой. — Какое, нахуй, "ой"? — Эд подходит посмотреть. Достает запасной ключ из кармана и пытается воткнуть в замочную скважину, частично провалившуюся внутрь, но у него ничего не выходит. Эд выпрямляется и бодро выдает: — Поздравляю, Селиверстов! Ты нас запер. — Вы сами меня тут заперли на пару с Лидой, — возмущаюсь вяло, получаю злой взгляд и уточняю: — Что делать будем? — Футболку для начала переодень, — буркает Эд тускло. — А то побьют... Хотя я и так тебя побью, как только нас отсюда вытащат. — Кто? — хмыкаю безрадостно, но футболку все же переодеваю, ловя на себе очередной долгий взгляд. — Охранник наш, дядя Боря? Он вертикаль от горизонтали в кроссворде отличить не может, а ты хочешь, чтобы он дверь взломал? — Я позову Сашу, — Эд подходит к преподавательскому столу, садится на его край и достает телефон, принимаясь быстро печатать. — Конечно, Саша-то шибко меня сильнее, — отзываюсь саркастично. — Видимо, сильнее, — тихо говорит Эд, не отлипая от экрана, — раз ты подойти, когда он рядом, боишься. — Я? — чуть не задыхаюсь от раздражения. — Боюсь твоих шкафов? Щаз! — Селиверстов... Ты как ребенок, — морщится Эд. — Вроде выпускаться из универа собираешься. — Ты на что намекаешь? — спрашиваю, мрачнея. И уже заранее знаю, что он скажет. Про прошлый месяц, два раза в позапрошлом и про весь октябрь целиком. Да про все скажет, молчать не будет. — Хоть бы раз взял яйца в кулак и сказал, какого тебе рожна надо? — вздыхает Эд, откладывая телефон. Подумав немного, снимает с шеи фотик и кладет рядом, продолжая смотреть куда угодно, но только не в мою сторону. — То жарьте Его Величество во всех позах, которые в голову придут, то отойдите и не лезьте в его натуральный манямирок. Я тебе не дилдо резиновый, Жень. У меня есть башка. В башке мозг. А в нем мысль о том, где ж я так безбожно проебался, что хочу секса с человеком, который меня самого за человека не держит? Я смотрю на Эда во все глаза. Не ожидал, что он скажет так много. Что от его слов ребра сдавит до боли, и сердце просядет, как гребаный замок пару минут назад. — Ты хочешь со мной секса? — спрашиваю хрипло первое, что приходит на ум. Эд вскидывает на меня бешеный взгляд, и я быстро добавляю: — Бля, Эд, да знаю я, знаю! Что говна кусок. И что веду себя, как великовозрастное дитя. Надо было... на твоих баранов внимания не обращать. Подойти и поговорить. — И что бы ты сказал? — Эд с сарказмом изображает любопытство, но я почему-то чувствую, что ответа он ждет. Честного. И что ответ этот ему нужен не меньше, чем мне. — Что скучаю без тебя, — говорю, сглатывая, и понимаю: ни на грамм не слукавил. И все, чем я страдаю, вплоть до сраных восковых полосок, только затем, чтобы заткнуть дыру, которая образовывается, когда я вырываю из мыслей Эда. — Что ты пиздец какой крутой. И привлекательный. И что я не хочу закончить универ и разбежаться с тобой в разные стороны. — Мы живем в одном доме, — сухо напоминает Эд. — Мне иногда даже кажется, что я слышу через стенку, как ты храпишь. — Ты понял, о чем я, — отзываюсь резко. Меня дико распирает от нахлынувших эмоций, будто я копил их в себе сотню лет, не меньше. — Не хочу я потрахаться и забыть. Типа экспериментировать и напряжение снимать. Хочу... чтобы надолго, ясно? Боже, Женя, еще и голос срывается. Истеричка номер один. И за что тебя матушка-природа поместила в тело мужика? Эд меня чуть не жрет черными бездонными глазищами. Глотает, не прожевывая, и бросает: — Гандон. — Знаю, — киваю горячо. — Знаю, что постоянно поступаю, как... — Гандон, Женя, — повторяет Эд настойчивее, слезая со стола. — Резинка у тебя есть?.. Что ты на меня глазами хлопаешь? У меня есть одна, но... Ладно, к черту, никакого на тебя терпения нет. — А как же... — начинаю осторожно, но Эд подходит, берет меня за плечи и отводит к первой парте. Я шлепаюсь на столешницу, а Эд становится между моих разведенных ног и твердо говорит: — Будет тебе надолго, Женя. — Да? — улыбаюсь придурковато. — Да, — вздыхает Эд, пальцами приподнимает мою голову за подбородок и впивается в мои губы горячим жадным поцелуем. Отстраняется спустя несколько секунд, тяжело дыша, и бормочет растерянно: — Пиздец... Я уж думал, все. — Что, "все"? — уточняю с подозрением. В башке плывет, пульс подскакивает, и меня чуть не колотит от желания поскорее оказаться под ним. — Что я тебе не особо и нужен, — дергает плечом Эд, пятерней зачесывает назад упавшую на глаза белую челку. — Что ты сфоткаешься на этот бестолковый календарь и уйдешь. А ты... В своем репертуаре. С восковыми полосками и стальными ромашками. Оказалось, тебя только разговори... Не заткнешь потом, — Эд бесновато усмехается, — о том, какой я крутой. — Иди в задницу, — бурчу беззлобно. — О! А вот это уже ближе к теме, — Эд снова меня целует и почти лезет руками под мою футболку, но осекается и бормочет: — Черт, у тебя же аллергия. — Похуй, — тянусь снять футболку, но Эд дергает ее обратно и отрезает: — Мне не похуй. У тебя живого места на груди нет. Будет у нас еще время на секс без одежды. Он подхватывает меня под бедра и стаскивает с парты. Разворачивает к себе спиной и губами ведет по моему затылку. — Жень, — говорит сдавленно, и в ответ на мое тихое "а?" добавляет: — я тоже соскучился. Звонко щелкает пряжка ремня. С меня тянут брюки вместе с трусами. Холодные ладони оглаживают мои бедра медленно, изучая. Совсем рядом с ухом раздается смешок. — Да, — ворчу, пока Эд возится с презервативом, — ноги я тоже решил за компанию ободрать. Эд ничего не отвечает, только ведет пальцами, влажными от смазки из-под резинки, между моих ягодиц. Касается дырки, чуть давит, заталкивая в меня указательный и средний, царапает короткими ногтями. Шиплю и взбрыкиваю, и Эд тянет осторожнее, с силой трет шершавыми подушечками внутри. — Не хочешь ничего еще рассказать? — интересуется Эд невинно. — Член резиновый прикупил, да? И давно развлекаешься? — Ну, типа, с прошлого нашего раза, — хорошо, что он не видит моего лица. Потому что оно наверняка по цвету сравнялось с грудью. — Выкинешь эту ересь, — говорит Эд мне на ухо и резко вставляет пальцы до самых костяшек. Я сжимаюсь и издаю низкий гортанный звук — нечто среднее между стоном и ругательством. Член уже стоит так, что я вот-вот кончу. Но Эд, почувствовав это, хватает меня свободной рукой за основание ствола и шепчет: — Тише-тише... Не торопись. Градус напряжения чуть спадает, и я перевожу дыхание. Эд целует меня в ухо, в висок. Спускается влажными губами вниз по шее, и я едва не пропускаю момент, когда он вынимает пальцы и прижимается ко мне всем телом. — Готов? — спрашивает дрогнувшим голосом, и я хриплю на пределе душевных сил: — Черт, Эдик, ты еще три-два-один скажи, как при пуске раке... О-ох ты ж бля! Эд задвигает мне, не церемонясь. Держится пару мгновений, давая обоим прийти в себя от остро ударившей близости. Слегка отстраняется, позволяя члену выскользнуть до самой головки, и вставляет снова, медленно, дразнясь, вырывая из меня протяжный гортанный стон. Перед глазами все скачет и расплывается, и я ищу опоры в столешнице, а Эд, тяжело дыша, уже не останавливается. Держит меня крепко за бедра, трахая с таким напором, что бедная парта скрипит на всю аудиторию едва ли не громче, чем я в полубреду умоляю не останавливаться и брать сильнее. Эд скользит ладонью вверх по моему бедру и плотно обхватывает член. Хорошо, в безумно правильном ритме, скользит от головки к ноющим яйцам, размазывая по стволу мою смазку. — Эдик, — выдыхаю, накрывая его ладонь, и уже ни черта не вижу и не слышу. Только чувствую его внутри, напористого, жадного, едва себя контролирующего. Кладу руку поверх его, подсказывая, как нужно и как хочется больше всего. Несколько слабых выдохов, и я кончаю, забрызгивая его пальцы спермой. Эд замирает ненадолго, тихо стонет сквозь зубы, лбом прислоняясь к моему затылку, и почти сразу доходит следом. Отлипает от меня, вынимая член, и стягивает резинку. — Я бы убил Сашу, — признается Эд, когда я оборачиваюсь, подтягиваю штаны и сажусь на парту, переводя дыхание, — если бы он заявился с ломом минуты три назад. — Он придет с ломом? — уточняю заплетающимся языком. А сам думаю, что давно не чувствовал себя так классно. И так спокойно. — А ты думал, он руками дверь вырвет? — фыркает Эд, застегивая ширинку, и садится рядом. Молчит недолго и тянет: — Все-таки, с календарем идея отстойная, да? — Я все еще надеюсь, что она провалится, и мы поедем на шашлыки, — усмехаюсь, прислоняясь плечом к его плечу. — А давай просто не пойдем на этот теплоход и вдвоем рванем за город? — предлагает Эд. — Ко мне на дачу. — А давай, — соглашаюсь с энтузиазмом. — А надолго? — Надолго.