Лучше, чем "замечательно"

      Фрейя, приведя себя в порядок после их совместной утренней пробежки, спустилась вниз, где Генри, болтая о чем-то с Кэлом, уже занимался завтраком. Она поначалу остановилась на пороге, наблюдая, как Генри общается с псом, который с безграничной любовью смотрел на своего хозяина, пока тот задавал ему какие-то простые и глупые вопросы, вроде того, кто же здесь хороший мальчик. Фрейя едва ли не ляпнула, что правильный ответ — они оба, и это заставило ее прыснуть от смеха, выдавая себя.       — Кажется, сегодня ты в гораздо лучшем расположении духа, чем вчера. Выспалась?       — Скорее смирилась, — пожала плечиками Фрейя и мило улыбнулась.       «Смирилась» было, конечно, самым неправильным словом из всех существующих, но подобрать подходящего она не могла. Нет, совершенно точно она ни с чем не смирилась, скорее примерила слова отца и его девушки на себя и прислушалась к ощущениям.       Если подумать, то слова отца о девушке всей его жизни, которую он так сильно и искренне любил, и которые Фрейя так легко приняла на себя, звучали слишком пугающе для восемнадцатилетней девушки. Даже если эти их взгляды в глаза — не только тот, в котором Фрейя увидела то, о чем говорил отец, а все, что происходило, и что они опускали, не объясняя это ни себе, ни друг другу, весь этот легкий, неуловимый флирт, случайные касания друг друга, танцы и внезапные откровения — если все это правда, контекст все равно был немного пугающим. Если это и правда то, о чем говорил отец, что невозможно ни объяснить, ни с чем-либо перепутать, а Фрейя была в этом с каждой минутой рядом с Генри только увереннее и увереннее, очень страшно было принять тот факт, что это, вероятно, чуть больше, чем просто влюбленность.       Быть влюбленным легко — ты очарован улыбкой или тем, как лежат волосы, тембром голоса и манерой жестикулировать во время разговора, и это очарование окрыляет, давая желание подниматься с постели изо дня в день и встречать объект свой влюбленности, а во время встречи урывать каждую свободную минуту, посвящая ее легкому, незатейливому кокетничеству. Влюбленность была про поцелуи, про наслаждение первыми днями, неделями или даже месяцами вместе.       Что-то большее, чем влюбленность, о чем Фрейя не хотела сейчас думать и что не хотела называть по имени, словно одно слово, произнесенное «вслух» хотя бы в собственных мыслях могло как-то на нее повлиять, было о большем. Об ответственности за другого человека, чьи кудряшки или изгиб губ тебе нравился. О готовности делить утро и вечер с тем, кто привлек твое внимание и впервые заставил так искренне и легко рассмеяться. О сотне непредвиденных мелочей и маленьких и больших трудностей, которые невозможно предугадать или предусмотреть. За этим страшным «больше, чем влюбленность» должно скрываться столько чувств, сколько человек едва ли вообще может испытывать. Терпение. Понимание. Уважение. Еще миллиард подобных, и едва ли она, восемнадцатилетняя девочка, была к этому готова. К этому, конечно, в принципе нельзя быть готовым, но чувствовать эту вселенную эмоций в восемнадцать и, например, в тридцать шесть, что-то все-таки несоизмеримо различное.       — Нет, ты правда как-то необычно сегодня улыбаешься, — хмыкнул Генри, разбивая яйца для итальянской овощной фриттаты и замешивая их венчиком в небольшой миске. — Скажи мне, что нужно сделать, чтобы ты всегда так улыбалась, и я сделаю.       — Вот как? — улыбнулась Фрейя, удивившись. Она, сев за стол, подперла подбородок кулачком и с искренним интересом наблюдала сейчас за мужчиной, что так увлеченно готовил завтрак для них двоих. — На самом деле, у меня для тебя есть небольшой подарок, и, кажется, для него сейчас самое время.       Генри нахмурился, услышав ее слова о подарке, но, обернувшись и заметив, что она достала небольшую коробочку с серебристым бантом, отложил венчик и, неуверенно пожав плечами, подошел к девушке.       — Думаю, очень подойдет тебе по фигуре. И да, с цветом глаз будет смотреться великолепно, — с ухмылкой объявила Фрейя, вкладывая коробочку в его ладони, намеренно его рук касаясь.       Это приятное тепло ладоней, как и всегда, на жалкое, краткое мгновение захватило ее с головой, лишая дыхания. Но все же найдя в себе силы и решимость одернуть руки, но не найдя сил отступить от него хотя бы на шаг, Фрейя осталась рядом. Между ними меньше десяти дюймов, и эта жуткая близость даже немного пугала — что, если он услышит, как запредельно громко бьется ее сердце. А Фрейе это казалось вполне реальным, потому что ее саму стук собственного сердца, кажется, уже и вовсе оглушил, лишив, заодно еще и половины органов чувств, сделав ее восприятие реальности таким странным и эфемерным, так что грань реального и желаемого растворялась вокруг нее. Как раз, где-то на расстоянии десяти дюймов.       — Боже, я заинтригован, — негромко, почти шепотом рассмеялся мужчина, вызывая улыбку девушки.       Она сегодня улыбалась удивительно легко, хотя и в любой другой день из этого почти уже года, что он знал ее, он не мог упрекнуть Фрейю в угрюмости. Может, случилось что-то лично-хорошее, чем она пока не хотела с ним поделиться. В конце концов, кто он такой? Просто друг, верно?       Развязав серебристую ленту, он отложил ее в сторону, на стол, и нерешительно взглянул на Фрейю. Она, с легкой и совсем немного нервной улыбкой ожидала, когда же он вскроет коробку. Решив лишний раз не заставлять ее нервничать, Генри аккуратно подцепил край крышки пальцами и поднял коробку. Фрейя, вновь коснувшись его рук, сама достала подарок из коробки и приложила к его груди. Генри, оценив, насколько это было возможно при взгляде на самого себя, расхохотался, даже не прочитав надписи.       Позволив Фрейе перекинуть ленту фартука через шею, он еще раз взглянул на надпись на своей груди — «Лучший итальянский шеф-повар», а чуть ниже — итальянский флаг с черным векторным рисунком классических итальянских усов поверх флага. Фрейя, видя, как он смеется, тоже смущенно заулыбалась, словно боясь сделать это в полный голос и смутить его.       — Просто заметила, что готовишь ты много, а у тебя ничего подобного нет, — пожала плечиками Фрейя, как бы объясняя свой подарок, хотя едва ли кто-то из них в этом нуждался. — Да еще и с усами у тебя особые отношения.       Узнав, что Фрейя что-то ему приготовила, Генри и представить не мог, что именно это могло быть, но этот подарок — на половину состоящий из заботы, на половину из очаровательнейшего юмора, он удивлялся о том, насколько замечательную соседку приютил на неделю. О нет, однозначно больше, чем просто замечательную.       — Это великолепно, спасибо! — искренне поблагодарил ее мужчина, не переставая улыбаться. Пожалуй, этот фартук будет заставлять его смеяться каждый раз, когда он будет видеть его на кухне, а он не собирается убирать ее подарок в дальний ящик, так что воспоминания о Фрейе и этой замечательной неделе будут расцветать в его сердце как минимум раз-два в день.       — Позволь… — Фрейя почти прильнула к нему, заведя свои руки за его спину, чтобы завязать на талии две ленты по краям фартука. Как только она затянула ленты и завязала их, вероятно, в аккуратный и легкий для развязывания бант, она скользнула ладонями вверх и задержала на его лопатках, приникая к нему с объятием и явно улыбаясь, пока обнимала его. Генри поспешно сомкнул свои руки в объятии на ее спине, касаясь подбородком ее макушки и наслаждаясь легким запахом ее туалетной воды, к которой он уже привык, почти как к легкому наркотику, и теплотой ее объятия, с которым всю прошедшую ночь готовился попрощаться.       Вероятно, они обнимались чуть дольше, чем обычно, и чуть дольше, чем друзьям вообще следует делать, но, похоже, ни один из них не стремился разорвать это объятие, и ни одного из них это не смущало, так что если бы Генри не вспомнил про фриттату, которую десять минут расхваливал девушке под конец их пробежки, перед тем как начать готовить, то неизвестно, как скоро и чем именно это объятие могло бы закончиться.       Генри быстро отмахнулся от всех подобных мыслей. О да, Фрейя была мила и очаровательна, но никаких непредсказуемых финалов между ними быть не могло — объятие заканчивается тем, что они отходят на шаг друг от друга и, максимум, улыбаются, а сегодняшний день закончится тем, что он проводит девушку на ее пути в Оксфорд и проведет весь вечер дома, возможно, с глупой романтической комедией, обнимая и почесывая пса, который всегда составлял ему компанию во время просмотра кино. Или, если ему будет слишком грустно и одиноко, соберет свою компанию в какой-нибудь серверной игре, чтобы крошить нежить до глубокой ночи с компанией неизвестных ему людей, ставших за несколько лет отличными сопартийцами и товарищами по команде.       Еще несколько минут, пока он готовил, а Фрейя листала новостную ленту, озвучивая для него самые интересные новости, они провели за разговорами и обсуждениями, которые неизменно скатывались к искреннему и веселому смеху, для которого, вероятно, даже не было причины. Скорее, им было просто весело друг с другом, так что в день отъезда Фрейи они не проводили оставшиеся часы в одиноких, печальных размышлениях. Они жили в это утро очень по-итальянски — ловили каждый момент и наслаждались каждым мгновением рядом.       Когда они завтракали, их телефоны почти синхронно издали звук входящих сообщений, но Генри дотянулся до своего первым.       — Это Лорен, говорит, от нас больше ничего не нужно, и мы можем быть свободны, — произнес мужчина, прочитав сообщение.       Фрейя, словно не веря, посмотрела и на экран своего телефона, проверяя, действительно ли вся работа на сегодня отменена. Что ж, теперь ее день был чуть свободнее — оставалось только заехать в агентство и отдать подписанный контракт и несколько фото, что она обещала найти, собрать вещи здесь, в доме Генри и отправиться домой, в Оксфордшир, где начнется ее череда ужасных, изнуряющих тренировок сразу после пробного прослушивания. Сомнений Фрейи в том, что ее возьмут, у девушки не оставалось — у нее уже уточнили, не изменился ли ее размер для костюма, а сама она прибавила два километра к своим пробежкам.       — Ну… Здорово, — произнесла, все еще немного не веря, Фрейя. Лорен, конечно, написала, что работу, запланированную на сегодня, не отменили совсем-совсем, и может быть им всем еще оформят вызов, но чуть позже. Впрочем, большого значения это не имело.       — Ты сказала, что хотела бы поучиться кататься на мотоцикле. Если хочешь — у меня как раз освободилось время для вводного урока, — предложил мужчина, пробуя кофе, приготовление которого Фрейя взяла на себя. У нее это получалось, по его субъективному мнению, в разы лучше, хотя Фрейя с этим так ни разу и не согласилась, утверждая, что его готовку чего бы то ни было ей никогда не превзойти.       — О, я не хотела бы от этого отказываться, но у меня на сегодня была еще запланирована встреча с агентством, — Фрейя поджала губки, словно чувствуя неловкость за то, что отказывается от его предложения, которое было, на самом-то деле, исполнением ее же просьбы. — И если я съезжу сейчас, то смогу уехать не на последнем поезде, и возвращаться от вокзала до дома буду не пешком, так что… Но, если ты не против, я бы с радостью приехала на какие-нибудь выходные в Лондон, чтобы взять у тебя пару уроков.       — Отличная идея, — улыбнулся Генри, похоже, искренне порадовавшись. —Все равно ближайший месяц я буду здесь и не планирую никуда уезжать.       Они проговорили за завтраком еще немного. Поглядывая на фартук, который Генри не стал снимать, словно гордился им, как медалью олимпийца на шее, Фрейя неизменно начинала смеяться, точно также вызывая смех и у него. И несмотря на то, что никто из них не описал бы это утро в тот момент как «мы были счастливы», это определенно было абсолютно счастливое «мы», которое никто другой, кто мог бы стать случайным свидетелем этого утра на светлой кухне в Южном Кенсингтоне, никогда не разделил бы на отдельных счастливых Фрейю и Генри.       Очевидно скучающий, за отсутствием работы и каких-то других планов, которые он в срочном порядке мог бы поставить в свой день, Генри предложил свою помощь в поездке до агентства и подписании контракта. В конце концов, он прекрасно знал Барбару и Джеффри, которые руководили агентством и с кем у Фрейи была назначена встреча, так что его присутствие точно не было бы лишним, и Фрейя с его доводами согласилась, только предупредив, что помимо него там будет еще и Шарлотта, которую девушка назвала своим самым официальным бесплатным представителем.       Она рассказала, что Шарлотта, девушка его отца, охотно исполняла роль ее непрофессионального агента на протяжении последних лет, когда Фрейя постоянно пробовалась на роли. Шарлотта знала столько крутых визажистов и модных фотографов, что к восемнадцати Фрейя уже обладала лучшим, по сравнению со сверстницами, портфолио, а еще эта девушка, по ее же словам, обладала удивительным даром забалтывать своего собеседника до победного, пользуясь тем, что они соглашаются с ней, не слушая ее слов, а любуясь ее внешностью.       Когда Генри и Фрейя прибыли к месту встречи, разумеется, на байке, Шарлотта уже была там — приехала из Оксфорда с утра на машине, чтобы в следующие три дня уладить все вопросы по старту своего нового бизнеса.       — Привет, красотка, — весело произнесла Шарлотта, обняв и поцеловав Фрейю в щеку. И сразу после, взглянув на Генри, который уложил два шлема в съемный багажный короб, она улыбнулась и протянула ему худую руку с длинными, изящными пальцами, увитыми тонкими колечками в неизмеримом количестве. — Шарлотта Дитрих-Брохвич, рада встрече.       — Генри Кавилл, приятно познакомиться, — кивнул мужчина, думая о том, что его представление, возникшее из слов Фрейи, в общем-то, совпало с реальностью.       Он был приятно поражен внешностью Шарлотты, она и правда была красива, и в чем-то была даже похожа на Фрейю, словно они могли быть кровными родственниками, а уж как только в переговорной комнате, встретив Джеффри, которого видела первый раз, Шарлотта начала вести переговоры, быстро пролистав все метки Фрейи в контракте, он и вовсе был поражен. Они с Фрейей, только, переглядываясь, улыбались друг другу, слушая, как Шарлотта ловко поворачивает слова так, как ей нужно, забалтывая Джеффри и легко понижая проценты агента и повышая преимущества для Фрейи.       Генри даже шепнул, что будет звать Шарлотту на переговоры в качестве посредника или какого-нибудь неофициального юриста, если это понадобится, а Фрейя, постаравшись скрыть смешок, шепнула, что Шарлотта и любого профессионального юриста, дипломата и переговорщика уничтожит в два хода.       Стараниями Шарлотты они уложили сведение всех разногласий к единому контракту, который всех устраивал, за сорок минут. Еще двадцать минут провели в переговорной комнате втроем, ожидая контракта со всеми правками, который Фрейя подписала бы. Шарли повернулась, чтобы пообщаться с ними, но, взглянув на Фрейю и Генри, едва заметно улыбнулась и создала вид усердной деятельности — отошла в другую часть комнаты, и начала делать звонки партнерам и поставщикам, с которыми собиралась встретиться в ближайшие пару дней. Ни Генри, ни Фрейя этой снисходительной улыбки, правда, не заметили, потому что смотрели друг другу в глаза, не зная, как скрыть эту аномальную химию, которая возникла, на самом-то деле, чертовски давно.       Генри наслаждался ее прикосновениями во время поездки на байке. Она наслаждалась близостью к нему и тем, что может прижаться грудью к его спине, оправдывая все страхом скорости, хоть и догадываясь, что Генри, похоже, не против — любви к личным границам в нем, вероятно, было больше, чем британской вежливости. Впрочем, Фрейе нравилось в этот день искать маленькие, неуловимые подтверждения тому, что она чувствовала. Несмотря на тысячу сомнений, она по крупице собирала аргументы в свою собственную защиту, убеждая себя, что мужчина добр и мил вовсе не просто так. Она, конечно, не сомневалась в том, что Генри в целом добрый и милый, но очень хотела ощутить себя особенной для него.       Сборы, во время которых все позитивные эмоции, накрывшие их сегодня, так что и не счесть, какую часть этих суток они в итоге провели в радостном, искреннем смехе, сменились совершенным упадком. Собирая вещи, оставленные в разных частях ее гостевой комнатки, Фрейя чувствовала, как радостное возбуждение, захватившее ее с утра, угасает, с каждой новой вещью, отправляющейся в сумку, перерождается в легкую, но до ужасного неприятную грусть. Она даже чувствовала, что, вероятно, расплачется, очень горько и искренне, также искренне, как и смеялась, как только сядет в кэб, попрощавшись с Генри, вне зависимости от того, чем их прощание закончится. Как минимум от переизбытка эмоций.       К положенному времени отъезда она уже спустилась вниз, потрепала Кэла по загривку, сообщив ему на ушко, пока тот внимательно слушал, что Кэл просто замечательный, ее любимый мальчик, и попросила присматривать за хозяином. Потом окликнула Генри, чтобы попрощаться. Как только она услышала его приближающиеся шаги, тут же взяла чемодан в руки, и, услышав, как сигналит водитель кэба где-то за дверью, на улице, взглянула на Генри, стоявшего на расстоянии вытянутой руки от нее.       — Спасибо за твое гостеприимство, — негромко произнесла девушка, стоя в полутемной прихожей. Свет проникал только через маленькое окно над дверью и из дверного проема из кухни, а включить искусственное освещение почему-то ни один из них не догадался.       — Не благодари, — качнул головой Генри. — Всегда буду рад принять в своем доме.       — Думаю, тебе стоит опасаться таких выражений, иначе я поспешу ими воспользоваться на следующих же выходных, — улыбнулась Фрейя. — Где еще меня будут баловать великолепной итальянской кухней, по соседству с великолепным человеком?       — И правда, больше таких мест нет, — Кавилл рассмеялся после ее слов и нерешительно взглянул на дверь. Наверное, стоит еще пару минут побыть джентльменом и открыть для нее дверь, помочь спустить вещи и усадить в кэб. Вот только, если он все это сделает, Фрейя уедет. Дома снова будет пусто. И больше не будет таких невинных и простых прикосновений, от которых его бросает в жар. Но вздохнув, — а он постарался это сделать максимально незаметно для Фрейи, чтобы она не подумала, что ему в тягость что-то делать для нее, мужчина взял себя в руки и улыбнулся, пусть и слишком сладко и преувеличенно оптимистично. — Давай помогу с вещами.       Он взял себя в руки и дотянулся до чемоданчика, который Фрейя уже держала в руках, похоже, даже не чувствуя тяжести.       — Ага, — Фрейя кивнула и позволила ему взять свои вещи в руки.       Если бы хоть один из них задумался об этом, то заметил бы, что они оба тянут время в ожидании непонятно чего. Вот только они оба боялись, что их растяжение времени станет слишком очевидно для другого, и оба думали, что бы еще сказать или сделать, пока водитель кэба неспешно пополняет счет за каждую бесконечно долгую минуту ожидания.       — Уже уезжаешь, — констатировал Генри, чувствуя, что ведет себя, как идиот, но надеясь, что Фрейя, если и заметит, то спишет это на легкое недомогание.       — Кажется, да, — согласилась Фрейя, думая, что ответила просто ужасно. «Кажется, да» — и что это вообще значит? Кажется, да, хуже ответа и не придумать.       Поджав губы, она заметила, как Генри потянулся к ручке двери, и подступила ближе, чтобы выйти наконец на улицу, не заставляя водителя ждать еще дольше — в конце концов, она не такая уж и известная актриса, и не получает миллионных гонораров, чтобы заставлять водителей ждать долго. Внезапно и совершенно неожиданно — никто ведь и не думал, что если подойти к человеку, то можно оказаться рядом с ним! — она оказалась к нему ближе, чем стоило. Расстояние вытянутой руки сократилось до расстояния в пару дюймов.       — Генри? — кажется, его имя сорвалось с языка против ее воли. Она совершенно точно не собиралась окликать его по имени, ведь это выглядит, так… глупо, так странно и так… чужеродно, что ли? Ну правда, когда они последний раз звали друг друга по имени, находясь в помещении вдвоем?       — Да?       И, пользуясь тем, что он держит в руках ее вещи, тем, что ее руки совершенно свободны, и еще тем, что встретятся в следующий раз они только спустя несколько недель на премьере, к которой успеют все лишнее позабыть, Фрейя встала на цыпочки, стремительно преодолевая расстояние в пару дюймов до его тела, и в полголовы от своих губ до его, поцеловала мужчину, коснувшись обеими руками его скул. Одна рука в каком-то полу отчаянном жесте скользнула с его скулы на его шею, пальцами зарываясь в волосы на затылке. Генри, забыв о том, что держит дверь приоткрытой, отпустил ее, подумал на мгновение, как бы еще отпустить чемодан так, чтобы не уронить и не сломать ничего, потому что тот факт, что прикасаться к девушке он может лишь одной рукой, немного его смущал. В тот момент, когда он ответил на ее легкий поцелуй, пусть и сделал это слишком растерянно и отвлеченно, Фрейя и второй рукой уже крепко, словно падала, цеплялась за его шею, а он держал свою горячую ладонь на ее талии, опасаясь, что прикосновение уйдет ниже, чем следует, или что он будет держать ее слишком крепко или слишком сильно.       Этот поцелуй был словно первым для них обоих, потому что все, что были у каждого из них прежде, внезапно начали казаться такими ненастоящими и бессмысленными. И этот поцелуй — идеальный, потому что губы Фрейи были мягкими из-за блеска из масла розы, привкус которого теперь явно ощущался на губах обоих, и потому что Генри согревал ее, стоящую на сквозняке у распахнутой двери в одной легкой куртке, согревал ее теплом своего тела, прижимая к себе, потому что они словно знали друг друга тысячу лет — интуитивно чувствовали, как лучше прикасаться, какой точки коснуться, чтобы все тактильные чувства, какие существовали, вспыхнули ярким, неуемным огнем. Руки Фрейи бороздили его кожу, изучая все, что было доступно, пока губы не отстранялись ни на мгновение, даже чтобы дать им обоим вздохнуть, словно Фрейя боялась, что как только это стихийный романтичный порыв закончится, и она вновь встанет на ноги и посмотрит ему в глаза, этого всего не будет. Его ответа на поцелуй не будет. Его добрых глаз, смотрящих на нее с таким теплом и заботой, каких она давно не ощущала. Когда она перестанет так поспешно и отчаянно его целовать, не будет больше всех этих моментов, что между ними происходили, и угаснет весь огонь, дававший тепло их дружбе и пылающий в этом поцелуе.       Да, пожалуй, именно этого она боялась. Это ведь больше, чем страх не получить взаимности, это был страх потерять вообще все, что за минувший год она приобрела. Потерять его как друга, как человека, способного быть рядом и подстраховать, способного заставить смеяться в самый хмурый Лондонский день и способного подарить все те неосязаемые чувства, ощутить которые хоть когда-то, хоть с кем-то, казалось историей сродни одной из Диснеевских сказок. Но, судя по тому, как он отвечал ей, как поддавался ее рукам, словно был мягкой, податливой глиной, судя по тому, как тепло он ее обнимал и как заботливо придерживал, пока она изо всех сил к нему тянулась, стоя на цыпочках, все страхи, какие у Фрейи еще остались, стоило сжечь в пламени, горевшем все ярче с каждой секундой соприкосновения их губ.       — Кажется, мне не стоит извиняться и поспешно убегать, да? — шепнула Фрейя, отстранившись, и взглянула на него своими прекрасными голубыми глазами.       — Определенно не стоит, — улыбнулся Генри. — Ты же не выскочишь после этого на улицу и не сядешь в кэб, да?       — Ну… — растерянно протянула Фрейя. Вообще-то, именно это она и собиралась сделать. Точнее, это было ее главным пунктом плана на случай, если она маленькая идиотка, влюбившаяся в крутого актера. Вернее сказать, главным пунктом главного плана, потому что второго, на тот случай, если он ответит взаимностью, у нее не было, несмотря на то, что за один только этот день она насобирала тысячу доказательств потенциальной взаимности. — У меня поезд…       — Ладно, — улыбнулся мужчина и оглянулся на вешалку у двери, чтобы взять куртку. — Могу я хотя бы проводить тебя? Полагаю, следующие несколько минут в пути мне нужны будут для того, чтобы назначить тебе свидание.       — Хорошо, — кивнула Фрейя, и, поцеловав его еще раз, на этот раз лишь в щеку, так просто и почти по-детски невинно, она вышла на крыльцо, а увидев, что он тоже выходит, поторопилась к водителю, который, видно, уже перестав нервничать, стоял на улице и курил, оперевшись на капот своего автомобиля, мысленно считая, сколько же фунтов он заработал на каждой из выкуренных сигарет.

Ed Sheeran — Autumn Leaves