Против

      Андрей Петров всю свою жизнь был против насилия. Против любого проявления насилия. Но во время интервью с Володей ХХL ему отчаянно хочется приложить этого придурка чем-нибудь тяжелым.       Слушать гомофобные высказывания этого малолетки Андрею было противно. Но Андрей не опускался до оскорблений или откровенных грубостей, потому что считал себя профессионалом, и потому что был против любого проявления насилия, даже вербального.       Насилие и так всю жизнь преследовало Петрова. Его оскорбляли, его избивали, ему угрожали, его подкарауливали возле дома, над ним смеялись и издевались. Его путь был сложен и полон непонимания. Поэтому сейчас, когда у него наконец есть люди, которые любят его таким, какой он есть; которые принимают его любым и поддерживают, Андрей пытается максимально абстрагироваться от негативных эмоций. Он не хочет видеть оскорбления и издевательства по отношению к другим людям, как не хочет и сам нести в мир оскорбления и издевательства.       В какой-то момент Петрову даже становится жаль этого парня. Ему не так много лет, а на него уже свалилась баснословная популярность, которая вмиг обрушилась. Причем обрушилась ему же на голову волнами хейта и ненависти.       Но момент секундной жалости проходит довольно быстро — стоит только Андрею взглянуть на этого самодовольного придурка, который мыслит так, будто живет не в современном мире двадцать первого века, а где-нибудь в палеолите — настолько его взгляды топорные, отсталые и, сука, абсолютно непробиваемые.       Но Андрей Петров все же против насилия и негатива, поэтому доводы и мысли этого быдлана старается не воспринимать через призму злости и ненависти — о нет, напротив, его даже начинает веселить откровенная вербальная нищета собеседника. Он давит в себе желание грубо рассмеяться в лицо этому говнюку и высказать все, что он думает о таких как он. Но он не делает этого. Ведь Андрей Петров против насилия.       Зато не против постебать Вову за латентную гомосексуальность. Андрей намекает слишком толсто — настолько, чтобы даже маленький мозг тиктокера смог понять. Андрей никогда в этом не признается, но ему доставляет небывалое удовольствие видеть промелькнувшую в глазах блогера растерянность, злость и — совсем-совсем капельку — испуг.       Этот-то испуг все и выдает.       Ты попался, Вовочка.       Попался настолько откровенно, что к концу интервью не только Петрову, но и всей съемочной группе становится ясно, что у нашего «мужественного» мальчика, есть маленький грязненький секретик. Секретик, о котором он и сам может пока не подозревает.       Но даже осознание того, что пришедший на интервью понтовый мальчик скрывает за злобой, ненавистью и показным гомофобством собственное желание сосать член, нисколько не уменьшает желание Петрова двинуть ему по лицу чем-нибудь тяжелым.       Но Андрей не делает этого. Потому что Андрей против насилия.       А Вова против геев.       Настолько против, что показушно отодвигается от Петрова в начале интервью. Настолько против, что просит его не двигаться ближе, когда тот пытается изменить позу и сесть «более мужественно». Настолько против, что не может отвести взгляд от накрашенных губ этого педика — потому что они его, блять, бесят, где это видано, чтобы мужики губы красили?       Вова против геев и говорит об этом громко, долго и напоказ. Чтобы все видели и слышали. Чтобы все были убеждены в его тотальнейшем гомофобстве. Вот только кого он убедить-то пытается? Свою аудиторию? Мерзкого Игоря Синяка, который натравил на него маленьких девочек? Своих друзей и родителей? Или самого себя?       Наверное, всех и сразу.       Каждый раз, когда Вова — через силу, разумеется, и превозмогая рвотные позывы — произносит слово «геи» в его голове слишком ярко вспыхивают картинки, как парни из его компании избивают какого-то мальчишку, который посмел прийти в школу с накрашенными ногтями. Или сцена, как отец, сидя перед телевизором и смотря первый канал, злобно бьет кулаком по подлокотнику кресла и разъяренным голосом возмущается, что «Нет, ну вы посмотрите, теперь и по телеку эту гомосятину крутят! Да поубивать их всех надо! Или лечить принудительно!».       Именно поэтому Вова против геев — потому что его так воспитали.       Потому что его так воспитали, а не потому что он боится. Совершенно не поэтому.       Намеки Петрова на возможную неправильную ориентацию Вовы — злят. Злят до зубного скрежета, хотя на лице все та же мажорская улыбочка. За такие намеки Вове хочется со всего размаху ебануть Петрова прямо по размалеванному лицу кулаком, чтобы этот педик понял, что такое настоящий мужчина. Но Вова этого не делает. Потому что Вова против геев, и ему даже прикасаться к Петрову было бы противно.       Интервью заканчивается, и оба его участника наконец-то облегченно выдыхают — им и так пришлось терпеть общество друг друга почти целый час.       Вова молча встает и уходит, даже не взглянув на Петрова. Но идет тиктокер не к выходу, а видимо в туалет, чтобы там спокойно вызвать такси и смыть с себя всю эту гейскую энергетику, которую на него в течение всего интервью распылял Петров. — Знаешь, Андрей, думаю, ты должен сказать ему, — весело говорит оператор, когда парень скрывается из виду. — Что именно? Что это не геи не должны были рождаться, а такие имбицилы как он? — немного зло отзывается Петров.       Оператор только загадочно и очень недвусмысленно улыбается Андрею, после чего возвращается к оборудованию: после записи нужно все проверить.       Петров поджимает губы, прокручивая в голове ответы и реакции Вовы и слова оператора. В итоге, Андрей сокрушенно вздыхает и все-таки поднимается с дивана, чтобы пойти за сегодняшним гостем.       Вова действительно находится в туалете, стоит перед зеркалом, уперевшись руками в мраморную плиту, соединяющую две раковины. С его лица — и немного волос — капает вода. Смывал съемочный грим? Что ж, даже без тональника на лице мужественнее он выглядеть не стал.       Андрей закрывает за собой дверь, и она тихо щелкает, заставляя Вову вздрогнуть и резко обернуться. — Ебать, чувак, — нацепляя на лицо эту мерзкую улыбку богатенького мальчика, говорит тиктокер. — Слушай, ничего личного, но я вроде довольно ясно дал тебе понять, что не очень хочу находиться с тобой в одной комнате.       Петров закатывает глаза, но быстро берет себя в руки и подходит к одной из раковин, оказываясь рядом с Вовой буквально на расстоянии вытянутой руки. — Я тоже не горю желанием видеть твое лицо дольше, чем того требуется, — оповещает Андрей, открывая кран, и слышит приглушенный смешок этого придурка. — Я всего лишь руки зашел помыть, так что ничего личного, чувак, — последнее слово он намеренно произносит с такой сладкой раздражающей интонацией, еще и губы так томно приоткрывает и наблюдает за чужой реакцией.       Реакция не заставляет себя долго ждать и неимоверно радует Петрова. Вова судорожно сглатывает и опускает глаза на свои руки, которые все еще упираются в мраморную поверхность. Андрей едва заметно усмехается и неспеша моет руки, периодически ловя на своих руках косые взгляды тиктокера. — Помыл? — спрашивает Вова, когда шум воды наконец смолкает. — Теперь вали отсюда, — говорит он, грубее чем следовало бы, но Петрову на грубость плевать, он пропускает ее мимо ушей. — Полотенце подай, — просит Петров, прижимается бедром к краю раковины и снова поджимает свои блядские, мерзкие губы.       Штука, которая выдает одноразовые полотенца, находится с правой стороны от зеркала, как раз рядом с Вовой — ему стоит только руку протянуть. Что он и делает. Выдирает полотенце — с агрессией и злостью. И эта злость безумно веселит Петрова.       Взяв полотенце, Андрей начинает неспешно вытирать руки и все время делает что-то со своими губами. То поджимает их. То облизывает. То прикусывает. Он знает, что Вова смотрит. Не может не смотреть. И он знает, какие чувства подобные действия должны вызывать, поэтому не отказывает себе в удовольствии особенно медленно провести влажным языком по кромке губы. Медленно. Плавно. Завораживающе. И еще обязательно прикусить нижнюю губу в конце — как контрольный выстрел. И наградой Петрову служит судорожный выдох тиктокера, который явно давится в собственных противоречивых чувствах и ощущениях.       Петров комкает полотенце, бросает его в урну и поворачивается к зеркалу. Проводит большим пальцем по губе, якобы стирая лишнюю помаду. — Отличное интервью вышло, — врет Андрей, повернувшись к Вове на секунду, — Ну ладно, бывай.       Андрей отлипает от раковины и разворачивается, чтобы выйти, но Вова перехватывает его запястья и грубо толкает к стене, вышибая у того из легких весь воздух. — Ты какого хуя делаешь? — зло шипит Вова в лицо Петрова. — А что не так? Твоя латентность мешает тебе спокойно на меня смотреть? — отвечает Андрей вопросом на вопрос и чуть склоняет голову вбок. — Захлопнись, — угрожающе шепчет тиктокер уже почти прямо в губы парня. — А то что?       Это «что» происходит в следующую же секунду. Вова резко и довольно грубо прижимается к чужим накрашенным губам. Скомкано. Нетерпеливо. Быстро. Просто мажет по губам, пробуя на вкус вишневую помаду и толкается языком в приоткрытый рот.       Петров теряется всего на мгновение, но сразу соображает и углубляет поцелуй, позволяя парню исследовать свой рот языком, пока сам зарывается пальцами в его густые каштановые волосы, царапая кожу головы.       Поцелуй выходит почти остервенелым. По крайне мере со стороны Вовы. Ощущение будто он не ел три года и вот наконец-то дорвался до холодильника. Он все целует и целует, проникает все глубже, сплетает их языки, сталкивает словно в какой-то борьбе. От такого напора губы почти сразу начинает саднить, но кому какое дело до подобных неудобств?       Вова наконец вспоминает, что у него есть руки. Ведет ими по талии Андрея, проводит по спине и сжимает задницу, отчего Петров стонет в чужие губы.       Крышу тиктокеру окончательно срывает. Он припадает губами к тонкой бледной шее Петрова, целует, кусает, вылизывает. Петров успевает подумать, что там останутся нехилые такие синяки, но эта мысль сразу же тает в замутненном возбуждением создании, когда Андрей чувствует, как рука Вовы сжимает его член, через ткань джинс. Он снова стонет только громче и совершенно несдержанно — развратно так.       Петров толкается бедрами и прижимается пахом к паху Вовы. Чувствует его возбуждение и злорадно улыбается. От его действия Вова наконец тоже не выдерживает и приглушенно стонет. Этим стоном принимая свое полное поражение.       Вова тянется пальцами к чужой ширинке и быстро с ней справляется, стягивая джинсы вместе с бельем к коленям. Он впервые ощущает в своей руке чей-то чужой член и это ощущение почему-то возбуждает до черных точек перед глазами. Вова начинает слегка надрачивать Андрею и снова целует того в губы. Но этого кажется мало, недостаточно, нужно большее.       Поэтому Вова опускается на колени.       Петров охает, когда чувствует влажный, горячий рот на своем члене. Вова сосет неумело, иногда задевая орган зубами. Но сосет. Проводит языком по всей длине, посасывает головку и даже втягивает свои блядские щеки, делая еще горячее и приятнее.       Андрея надолго не хватает. Сама мысль о том, что этот мелкий говнюк, распинающийся про то, что он против геев, сейчас стоит на коленях в туалете и сосет член, почти доводит Петрова до оргазма. Да, он быстро кончает, зато кончает ярко, держа Вову за волосы, словно заставляя все проглотить. Но Вова и не думал отходить или вынимать член изо рта, он послушно глотает и вдруг поднимает глаза на Петрова.       Вид непередаваемый. Вова, стоящий на коленях с членом во рту, каплей спермы в уголке губ и этим невъебенно довольным возбужденным взглядом.       Андрей тоже опускается на колени рядом с Вовой, целует его в губы, чувствуя вкус собственной спермы, и пытается расстегнуть молнию на джинсах, что не получается от слова совсем из-за длинных ногтей и подрагивающих пальцев, поэтому Вове приходится самому расстегнуть ширинку и вытащить член.       Андрей сосать не собирается. Вова не заслужил. Но он быстро дрочит ему, ловя губами чужие отчаянно сдерживаемые стоны. Вова настолько возбужден, что кончает тоже довольно быстро. С довольно громким стоном и глухим, хриплым «блять».       Вова чуть отползает от Петрова и приваливается спиной к стене, тяжело дыша. Андрей же поднимается на ноги, вытирает с руки сперму полотенцем и с ухмылкой смотрит на прикрывшего глаза и еще явно не понимающего весь масштаб произошедшего тиктокера.       Андрею не хочется стоять здесь и быть рядом с этим придурком, когда до него дойдет, что только что произошло. Поэтому Петров подходит к Вове и, подняв его голову за подбородок, последний раз целует в губы. Вяло мажет языком по губам и отстраняется. — Я не пидор, — долетает до Петрова, когда он уже открывает дверь. — Ну, конечно, нет, — усмехнувшись, отвечает он.       Андрей Петров все еще против насилия. А вот Вова уже вряд ли против геев.