przepadnij zly stworze!

Судьба тасует карты, хитро глядит в глаза и даму пик сдаёт вместо туза, играет ветер прахом несбывшейся мечты, а ты не в силах всё понять и забыть. Горький обман, плод твоих фантазий пропастью, но во полночный бред. Кто обещал дать тебе все сразу в час появления на свет?

В первой же деревне Геральту говорят: «Иди на северо-восток, ведьмачье отродье! Туда все твои дружки подаются, каждый месяц проходят через лес — и не возвращаются». Местные рассказывают неохотно: «Без понятия, что с теми выродками и как, своя шкура дороже, а выяснять самолично причину страшного мора в паре десятков километров отсюда дураков нет». Они пакуются, не дают еды, но позволяют переночевать на сеновале, «коль не трус и идёшь на верную смерть». Геральт благодарен и этой небольшой передышке: ночью он подготовится к грядущей битве, наточит оружие, доспехи проверит с отварами — обычные ведьмачьи будни. Всё равно скоро деревня будет пустующей огромной поляной. Когда доходят слухи о том, что целые города вымирают после нашествия каких-то тварей, он незамедлительно сворачивает свой короткий отпуск на краю мира, седлает Плотву, пока голову простреливает мысль: наконец-то. Наконец-то попалась та зараза, что прикончит его. Геральт не самоубийца и знает, для чего создан, но чем ближе он к эпицентру появления монстра, тем больше уверяется в том, что тварь порешит его первым. Другие ведьмаки, как и он, стекались с разных краёв карты, но мор не останавливался, а набирал обороты: потравленные люди вставали в виде разнообразных тварей и, словно армия, крошили людей в ещё большем количестве. И эта всё увеличивавшаяся свора неуклонно грозилась раздавить всех на своём пути. Рассвет красит небо в красно-оранжевый, а воздух пахнет дымом. Геральт вскакивает немедля и ругается сквозь зубы: деревенские бестолочи, снявшись с места, поджигают дома, чтобы ничего не досталось тварям и, тем более, ему, ведьмаку! Сколько бы раз ни твердил, что борется с чудовищами, а не помогало; за одну только внешность его сразу же приравнивали к ним. Вот уж точно: невежество — самое большое зло! Плотву сноровистые хлопчики тоже под шумок умыкнули. — Зараза, — хрипло ворчит он и, отхлебнув немного воды из фляжки, уходит без оглядки в указанном направлении. За его спиной пожар разгорается с новой силой, перекидываясь с крыш на деревья быстро и опасно: сосна горит хорошо, смола вспыхивает чуть ли не мгновенно. «Гарь перебьёт запах при охоте, — думает Геральт, — да только на здоровенное пожарище как пить дать стечётся такая куча всего, что и предположить страшно». Но по пути странно тихо и не видно никого. Вообще. Даже мелочи лесной. О крупных зверях, столь любимых в тавернах предметов бесед и песен, и говорить нечего. Он бы, кстати, с удовольствием посидел в тепле, относительном уюте и комфорте с сытной едой в тарелке и добрым пивом в кружке, слушая, как надрываются за монету барды… Геральта передёргивает: в последний такой раз его, несмотря на нелюдимый и откровенно недружелюбный вид, достали песней о «чеканной монете». Тот, кто написал слова, возможно, пытался что-то до людей таким образом донести, да толку что, если отребье опять всё свело к насмешкам? Чем дальше он движется на северо-восток, тем явнее становятся следы беженцев. Это похоже на войну: люди в страхе цепляются за пожитки и до последнего держатся за них. В итоге их либо дерёт зверьё, либо солдаты. Либо, что ещё хуже, нечисть. Под ногами мокрая земля мешается с подгнившими кусками мяса, разъезжается под подошвами, напитавшись кровью вдоволь и сверх, медленно затягивая в себя вставшие телеги, а запах стоит такой, что подвигом можно считать то, что желудок не оказывается вывернутым наизнанку в первые же секунды. На одной такой стоянке Геральт находит чудом выжившую старушку. Но выживает она вдобавок и из ума: все слова сводит к невнятному бормотанию о том, что впереди — чума и смерть с красивым лицом и голосом. Потом она и вовсе падает в грязь и барахтается там, пытаясь выползти, кричит громко и противно. Он не помогает ей: слабый ум после такого шока никак не спасти. Вслед она пронзительно визжит: — Лютик! Лютик! Геральта простреливает внезапной догадкой от крестца до самого черепа: ошибки быть не может. Песня про ведьмака спета бардом с таким прозвищем, а теперь старушка с места, где ведьмаки гибли, как мухи, упоминает его? Разумеется, это может быть совпадением, но слишком уж удачным для неправды. А потому он на всякий случай достаёт меч и крадётся по местности так тихо, как только может. Следы увядания с каждым шагом становятся всё чётче. — Холера. Ведьмак кличет барда, примостившегося на поваленном дереве, холерой не из раздражения. Он холодно констатирует факт: приятное цветочное имя, весёлые песенки, бренчание на лютне, яркие одежды, мягкая улыбка и совершенно оленьи глаза не отменяют того факта, что он — та самая пресловутая холера, живое воплощение мора, болезней и чумы. Сначала он приносит радость и веселье, но после него неизменно остаются разрушенными поселения, трупы в чёрных струпьях и невиданные полчища наплодившейся разнокалиберной нечисти. О таких, как он, и среди ведьмаков ходят байки, что выдумка и сказка подобные мифические существа — но на этот раз сказочка правдива. Они ошибаются, словно новички. Отследить его не трудно, особенно когда знаешь, что не первый на пути чудища, что за ним уже уходили товарищи по ордену и что никто из них, вне зависимости от звания или опыта, не вернулся. — Я должен тебя убить, — меч чётко замирает у горла беззащитного юноши, улыбающегося ему так светло и очаровательно, что скулы сводит от нежности и желания разжать стальную хватку на рукояти. И ответить на улыбку, неохотно раздвигая губы, почти судорожно. Но медальон на шее дрожит как бешеный; чувства, хоть и притуплённные не иначе как чарами, приказывают завершить отработанное десятилетиями движение. Снести голову такой твари — первоочередная задача любого ведьмака. Лютик — кажется, так он себя звал — не отпускает лютню, не сводит странно влюблённых глаз и не думает бежать. Или сопротивляться. Лишь заторможенно моргает, не замечая, как сохнет вокруг него трава, как выцветают пеплом все краски, кроме тех, что он носит на себе. Бабочка, неосторожно севшая на плечо, осыпается серой пылью. — Разумеется, ты же ведьмак. Я столько раз пел об этом по всем странам, что был крайне удивлён, когда ты не пришёл за мной в первый же месяц. Я искал тебя. — За тобой приходили другие, — замечает Геральт, не зная, зачем ведёт беседу с чудовищем. Желваки зло играют на скулах, когда он стискивает зубы; Лютик, завидев это движение, подаётся всем корпусом вперёд и тянет руку с аккуратно обстриженными ногтями, игнорируя небольшую царапину от острого лезвия на шее. Ведьмак отшатывается больше от неожиданности, чем от отвращения или страха. — Приходили и не возвращались. За ними приходили другие, чтобы забрать тела. — И забирали, насколько я знаю. Я не мешал этому, даже заинтересовался: ваши тела не гниют так, как человечьи, даже не все мои действия разлагают их полностью, некоторые и вовсе устойчивы к этому. Правда, по итогу их всё равно забирала другая нечисть, более проворная и охочая до крови. Ваши тела таковы из-за мутаций? Боги и богини, как же ты красив, — без перехода заявляет бард, соскальзывая с темы и пронизывая собеседника взглядом через слои одежды и брони. Прикасаться он не рискует: то ли боится навредить, несмотря на то, что утверждает, что не может, то ли справедливо опасается чужой реакции, то ли своей. Жадно осматривает растрёпанные белые волосы, жёлтые глаза, бледную кожу и всё остальное следом так, будто бы считает собственностью. Геральт мгновенно взбрыкивает от этой мысли и от того, что она ему приятна: у ведьмаков никогда не будет возможности иметь что-то, даже отдалённо похожее на нормальные отношения. Ни с женщиной, ни с мужчиной. Его извечные друзья и напарники на всю жизнь — оружие и ведьмачьи отвары, презренье людей и ненависть монстров. — Хватит пялиться. Лютик рассыпается смехом: — Как я могу не пялиться на своё Предназначение, обещанное мне века назад? Как я могу… Геральт, верно? — ведьмак снова дёргается назад, на крохотные несколько миллиметров, но этого хватает, чтобы Лютик воодушевлённо пояснил: — Мне сказали, что у моего Предназначения будут волосы, как горные вершины, покрытые снежными шапками; тело, как те же скалы, и глаза, как солнце над ними. Кто же знал, что такая метафора будет и не метафорой вовсе? В твои глаза тоже невозможно долго смотреть, и они… сияют, — монстр смакуя вдыхает воздух между ними. — Гадалка не ошиблась. При слове «гадалка» Геральт непроизвольно морщится: ему гадалка однажды предопределила много страданий от зубов — и в этот же год какие-то сельские дураки всадили в бок вилы, когда он тащился весь в крови к заказчику с выполненной работой. Потом извинялись, что перепутали с тварью: «Вышел из леса, перемазанный и страшный лицом, как смерть, что ж ещё думать?» — но искренности в словах их не было. И лекарств никаких. Только бутылку самогона кинули вслед и торопливо удалились. Вилы вынуть не помогли. Ночь тогда была просто ужасная: в лёгких хлюпала кровь, грудь горела, заказ провалился, и сам ведьмак чуть не помер из-за того только, что сквозь бред влил в себя четыре эликсира наугад. С тех пор ведьмак к гадалкам и не ходил: боялся знания, которое не поймёт и на которое никогда не сможет вовремя среагировать. Вот как бы например он среагировал на новость о том, что его Предназначением судьба всерьёз считала неведомую чумную хтонь с лютней через спину? Не в первый раз за свою долгую-долгую жизнь Геральт и понятия не имеет, что надо сделать. Поставить в кои-то веки себя выше других или делать работу, для которой он и создавался? Чуя его колебания, Лютик замечает: — Теперь, когда я привлёк твоё внимание и нашёл тебя, мне незачем больше распространять всю эту мерзость. Тем более, что это было весело только в начале, а потом — скука смертная, ты не представляешь. Конечно, ты можешь снести мне голову, я не буду противиться никакому твоему решению… — Заткнись, — шипит Геральт. Лютик — самое болтливое создание, какое только встречалось ему в странствиях. И это сбивает с толку. — Ты хоть понимаешь, сколько людей убил? И ради чего? — Я же сказал: чтобы привлечь твоё внимание, — обиженно повторяет бард. — И это сработало! — И что теперь будешь делать? — Пойду с тобой, — мурлычет он и мягко оплетает ловкими пальцами чужое запястье, уводя меч прочь от своей шеи. — И если тебя так волнуют люди, то я могу помогать в охоте на монстров. Так я рано или поздно спасу больше. Что скажешь? Монстр охотится на монстров, как тебе идейка? Ведьмак фыркает, но оружие возвращает в ножны. Предложение ему нравится, пускай и не новое по идее, но вполне в духе героических легенд, где злодей, натворивший дел, встаёт на путь искупления. Красивая история, имеющая право на жизнь. И раз уж тут замешано Предназначение… Он вздыхает. — Значит так, Лютик… — Но меня зовут не так! Это не настоящее имя! — Мне начхать. Забудь свою старую жизнь и своё старое имя. Раз ты отныне мой напарник, то… — он не договаривает, потому что Лютик счастливо прижимается щекой к его груди, обхватывает руками за талию, заставляя потеряться в словах и мыслях, и шепчет: «Наконец-то я не один». «Да, — неслышно вторит ему Геральт, — наконец-то».