Почему они трясут ёлки

Машина летела по укатанной дороге, такой же белой, как небо впереди и заснеженные стены леса по сторонам. Погода стояла безветренная, мягкий снежок неспешно падал на капот. В машине было тепло и уютно, из динамиков радостно звенело «Джинг Беллс» по новогоднему радио. — Выключи уже эту хуйню, — сказал Слава. Это были его первые слова с тех пор, как они сели в машину, то есть за весь последний час. Мирон потянулся и переключил станцию не глядя. Судя по заунывному вою, сменившему новогодний звон колокольчиков, попалось радио «Шансон». Мирон мстительно глянул на Славу — доволен, так лучше? — и не стал менять станцию. Слава поморщился, но не обернулся, все так же упрямо пялясь в окно пассажирского сидения на мелькающие заснеженные ели. По-хорошему говоря, им не стоило никуда ехать. И они оба это знали. Нет, ничего не случилось. То есть ничего особенного, и уж точно ничего нового. Всё та же самая херня, что и в последние два или три месяца. Какие-то мелкие, дурацкие ссоры, нелепая ревность, обоюдная раздражительность на ровном месте. Например, на днях им привезли пиццу — веганскую, разумеется, Мирон уважал Славины убеждения и всегда их учитывал, когда они ели вместе. Но в пиццерии что-то напутали и добавили к пицце анчоусы. Не бекон, не салями, ебучие анчоусы. Причем их положили так мало, что Слава обнаружил подставу, только когда уже откусил кусок. У него так округлились глаза, а на лице застыло такое недоумевающе-обиженное выражение, что Мирон не выдержал и усмехнулся. Даже не заржал — просто усмехнулся! С нежностью, любя! Но Славе этого хватило. Мирон в ту же секунду стал и козлиной, и уродом, и, главное, ебаным трупоедом. Слава демонстративно свалил на кухню из гостиной, где они ели, и там в гордом одиночестве поужинал салатом из сельдерея. А потом дулся весь остаток дня, вызвав этим у ни в чем не повинного Мирона вполне закономерное раздражение. И ведь херня на постном масле, да, но такое происходило постоянно. У Мирона не раз был опыт длительных отношений, и он знал, что означают такие вещи, особенно когда они сочетаются со снижением частоты и качества секса. Только одно они означают: дело движется к финалу. Мирону было пиздец как грустно от этого. Он любил Славу. И знал, что Слава любит его. Им было охуительно хорошо вдвоем — раньше, а теперь что-то случилось. Как будто их любовь припорошило снегом. Как эти дурацкие ёлки, которые нихуя не радовали и не создавали никакого новогоднего настроения, как и ебучая «Джингл Беллс». Так что эта поездка, по сути, была их последним шансом. Последней возможностью что-то наладить. Хотя Мирон знал, что, скорее всего, обманывает себя. Вообще странно, что они со Славой сошлись, после всего, что было — и вдвойне странно, что продержались целых полтора года. Когда отношения остывают, их нужно просто отпустить. Только вот делать этого жутко не хотелось. Так что Мирон сначала даже обрадовался этой возможности сменить обстановку, пообниматься возле камина, попить какао с печеньками — короче, полный комплект реанимации подыхающей любви из ромкомов. Но еще на этапе сборов, когда они успели поссориться четыре раза, собирая Славин рюкзак, и два раза, собирая чемодан Мирона — еще тогда Мирон понял, что ничего не выйдет. Это его бесило. И огорчало. А Славу, кажется, только бесило. Ну да что уж теперь — поехали, значит, поехали. Терпели друг друга последние два месяца, потерпят и еще два дня. Нужное место искали долго, оно находилось в каких-то фантастических ебенях. Мирон несколько раз останавливался возле заправок и придорожных забегаловок, и Слава бегал туда уточнять дорогу. Мирон смотрел на его лицо с мягкой теплой улыбкой, которой он одаривал незнакомцев, и ловил себя на том, что страшно им завидует. Потому что когда Слава возвращался к машине, лицо у него опять становилось холодным и неподвижным. Эти милые, слегка застенчивые улыбки, в которые Мирон когда-то влюбился, теперь уже были не для него. Наконец они добрались до места. Дом стоял посреди небольшой полянки прямо в лесу, в окружении сугробов — самый громадный из них, прямо возле дома, был выше человеческого роста. Сам дом выглядел довольно неказисто — двухэтажный, сложенный из темных брусьев. Но внутри оказалось неплохо: две спальни на втором этаже, а на первом — прихожая, кухня-столовая и гостиная с плетеным диваном, креслом-качалкой и камином. — Ну и дубак, — проворчал Слава. — Тут отопления нет, что ли? — Ваня говорил, что есть. Надо найти котёл и включить. — Ну так найди и включи, — буркнул Слава, сбрасывая на пол рюкзак и присаживаясь на корточки перед камином. Мирон понадеялся, что он умеет его разжигать. Дрова, кстати, в запасе имелись — целая поленница снаружи дома, под навесом. Это был дом Вани Евстигнеева. Как-то так получилось, что Мирон о нём много слышал, но никогда здесь не бывал, хотя сам Ваня с Фалленом мотались сюда чуть ли не каждые выходные летом. Они и сейчас должны были приехать — этот уик-энд они собирались провести вчетвером. И не просто так, а с весьма серьезными намерениями: им нужно было подготовиться к совместному баттлу. На первый взгляд звучит странно, если не вдаваться в детали: баттл задумывался как комплиментарка два на два, Слава с Фалленом против Мирона с Рудбоем. А в третьем раунде они планировали каминг-аут. Двойной каминг-аут, точнее, четверной. Идея, само собой, принадлежала Славе — только он способен придумать нечто настолько всратое. — И всегда можно будет откатить назад, если передумаем, — пояснил Слава, предложив этот гениальный ход. — Отмажемся метамодерном. — Почему не постиронией? — усмехнулся тогда Мирон, и Слава серьёзно ответил: — Постирония мертва, чел. Метамодерн — новая искренность. Он стебался, конечно — а может, и нет, Мирон до сих пор не всегда мог понять, когда он искренен, а когда… тоже искренен, но по-новому. Однако в тот момент он понял, что Слава оставляет пространство для манёвра не столько себе, сколько ему — и, конечно, Ванечкам, если они вдруг решат соскочить с этой ебаназии. Хотя Ванечки вроде были настроены серьёзно. Во всяком случае, от Рудбоя Мирон уже не раз слышал, как его заебало прятаться и заливать всем вокруг про несуществующую девушку. А последствия Ваню не сильно гребли. Они и Славу не гребли. Они, по большому счету, не гребли даже Мирона. Только вот все эти наполеоновские планы они обсуждали ещё летом. Как водится, в русском баттл-рэпе между идеей баттла и ее реализацией проходит от года до трех. Но к зиме, видя динамику отношений Мирона и Славы, все четверо поняли, что или сейчас, или никогда. И решили поехать в Ванькин загородный дом на пару дней, отключить телефоны и там довести идею до ума. Мирон уже представлял рожу Сани Ресторатора, когда он услышит, с каким мега-перфомансом Оксимирон, Гнойный, Рудбой и Фаллен собираются спасать «Версус». Или закопать окончательно, тут уж как пойдет. То, что Ванечки их наебали, Мирон заподозрил слишком поздно, когда вещи уже были собраны и частично загружены в машину. Рудбой что-то лопотал в телефон про внезапные обстоятельства непреодолимой силы, вроде насморка у Фаллена, но суть была в том, что эти два козла просто кинули Мирона и Славу, в последний момент отказавшись ехать. Мирон был уверен, что всё отменяется, но Слава вдруг посмотрел ему в лицо — внимательно, чуть ли не просяще, — и сказал: «Давай поедем». Мирон не знал, что творится у Славы в голове, они совсем перестали разговаривать по душам, но в этой короткой фразе ему почудилась та же смутная надежда, которая терзала и его самого. А вдруг получится? А вдруг наладится? Славе тоже не хотелось это отпускать. Поэтому они поехали. И не разговаривали всю дорогу, а едва войдя в дом, тут же начали вяло грызться. Мирон нашёл котел автономного отопления, но не смог его запустить. Стал звонить Рудбою — и обнаружил, что сеть ловит с перебоями, почти даже совсем не ловит. Слава тем временем добрался до дров и обнаружил, что они отсырели, хотя с десяток сухих поленьев все же найти удалось. Пока Слава, матерясь, пытался растопить камин и спасти их от холодной смерти, Мирон снова сел в машину и выехал на трассу, чтобы поймать сеть и дозвониться всё-таки до Ваньки. Но сеть по-прежнему не ловила. К счастью, в доме было электричество и газовая плита, а жратву они привезли с собой. Когда Мирон вернулся, уже смеркалось, но зато в камине весело плясал огонь. — Нам придется тут есть. И спать, — мрачно сказал Слава. — Я поднимался наверх, там градусов семь, по ощущениям. — Можем уехать, пока не стемнело, — ответил Мирон. И сам испугался того, что предложил. Слава взглянул на него. Он уже снял куртку, оставшись в дурацком свитере с норвежскими узорами и красно-синей полоской поперек груди, которая диссонировала со Славиной зелёной чёлкой и страшно этим Мирона бесила. — Да ладно. Пока терпимо, — сказал Слава, и у Мирона отлегло от сердца. Они поужинали, потом стащили со всех четырёх кроватей наверху матрацы, одеяла и подушки, и устроили роскошное в своей сумбурности ложе в двух шагах от камина. Отдельным достоинством — или недостатком, тут уж как посмотреть — было то, что места хватило бы как минимум на троих, а вдвоём можно было спать в разных концах импровизированной постели, не касаясь друг друга. Хотя если бы дело происходило полгода назад, они бы просто сразу обнялись и не расцеплялись до утра. Слава натянул толстовку под свитер, лёг со стороны камина, завернулся в два одеяла. ткнувшись в них носом, и отвернулся от Мирона. Мирон вздохнул, сказал: «Спокойной ночи», выслушал ворчливое «Спок нок» в ответ, и, хоть и не сразу, кое-как уснул. Слава разбудил его посреди ночи, тряся за плечо с такой силой, что Мирон чуть не скатился с матраца. — Что? Пожар?! — подскочил Мирон — он никогда особенно не доверял каминам, особенно если их приходилось оставлять без присмотра на ночь. Тёмный силуэт Славиной головы, нависшей над ним во мраке, помотался из стороны в сторону. — Там кто-то ходит, — хрипло сказал Слава. — Где? — Там, — Слава указал на окно. Мирон посмотрел. И ничего не увидел. Снаружи было темно, хоть глаз выколи, и тихо — ни ветра, ни каких-либо подозрительных звуков. — Тебе приснилось. — Нет. Там фигура была за окном. Здоровенная. — Медведь? — выгнул бровь Мирон. Слава зло зашипел и толкнул его, так что Мирон снова упал на матрац. — Вот уебёт нас тут маньяк с бензопилой, потом не жалуйся, — бросил он, снова укладываясь, но в его голосе звучала неподдельная тревога. Мирон опять посмотрел за окно. Напряженно вслушался. Нет, ничего. Наверное, и правда приснилось. Слава впечатлительный парень, ему часто снится разная фигня, иногда даже успокаивать по ночам приходилось. Утром они всё-таки вышли наружу и, как следовало ожидать, не увидели у дома никаких чужих следов. — Может, ночью снег выпал, — неуверенно сказал Слава. — А может, тебе всё-таки приснилось. — А может, ты заткнешься? — Слава сердито глянул на него и потопал вдоль дома, все еще высматривая свидетельства того, что он прав. Да уж, Слава как заберёт себе что-то в голову — так тушите свет. Мирон смотрел на него, не двигаясь с места, с уже ставшей привычной смесью раздражения и нежности. Слава принципиально не носил шапку даже в мороз, ограничивался тем, что натягивал на голову сразу два капюшона — от толстовки и от парки. И сам от этого становился похожим на медвежонка. Блядь, почему всё так происходит?.. Слава вдруг остановился и завис, что-то разглядывая. Он не подозвал Мирона, но тот подошёл сам. Какое-то время они оба рассматривали странную ямку в невысоком сугробе — глубокую, с оплавленными краями. У Мирона что-то шевельнулось внутри, как будто знакомое, но он так и не понял, что это было. — Это не след, — сказал Мирон. — Других-то рядом нет. — Может, оно прыгает, — возразил Слава. — Одноногий медведь-попрыгун с амплитудой прыжка до двадцати метров. — Хочу какао. Тебе сделать? — спросил Мирон. Слава рассеянно повел плечами, и это могло означать все, что угодно. День прошел довольно странно. Они немного побродили вокруг дома, но там совершенно нечем было заниматься — разве что играть в снежки, лепить снеговика и рисовать на снегу снежных ангелов. Но увы, они оба уже вышли как из детсадовского возраста, так и из конфетно-букетного периода отношений, когда вся эта поебень кажется романтичной. Вообще идея поездки состояла в том, чтобы несколько дней обсуждать баттл и писать черновики, а если они наконец помирятся, то просто трахаться. Но они не делали ни того, ни другого. Слава предусмотрительно взял с собой книжку и после короткой утренней прогулки завалился с ней в кресле-качалке, игнорируя Мирона, но, с другой стороны, особо и не ворча. У Мирона книги с собой не было, и сети тут не было, поэтому он просто взял блокнот и попытался что-нибудь написать. Получилось примерно нихуя. К полудню он сдался и решил развлечься готовкой, пытаясь сварганить из привезенных продуктов подобие обеда. Самое странное во всём этом было то, что между ними совсем не ощущалось неловкости. Они по-прежнему практически не разговаривали, не касались друг друга, хуй знает, что тут делали вообще — но Мирон ощущал странное спокойствие и тепло; не снаружи, потому что даже в каминном зале было довольно холодно, а внутри. Это не имело прямого отношения к Славе, между ними всё обстояло весьма хреново, и Мирон этого ни на минуту не забывал, не мог забыть. А ещё у них нет отопления и связи с внешним миром, и они спят на полу. Тем парадоксальнее было это чувство тепла и покоя, которое ощущал Мирон. Парадоксальнее, но не слабее. Приготовив обед, Мирон позвал Славу, и Слава улыбнулся. В течение дня Мирон пару раз слышал, как он что-то напевает себе под нос. Они поели мирно, хотя и молча. Мирон подумал, что, раз такое дело, можно попробовать завести какой-то нейтральный разговор — спросить, например, какую книжку Слава читает, — как вдруг снаружи раздался странный гул. Слава вскинулся, Мирон тоже. Не сговариваясь, они вместе бросились к окну. Огромная ель, растущая с краю поляны, темнела обнажившимися ветвями посреди белоснежного леса. Ветви еще подрагивали, искрясь изумительно яркими зелёными иглами, с которых осыпались последние запоздавшие снежинки и мелкие снежные комья. Под елью образовался здоровенный сугроб, укрывший её ствол до нижних ветвей — именно эта лавина снега, осыпавшаяся с ели, и создала тот гул, который они только что слышали. Слава сдёрнул с вешалки куртку, накинул и, не застёгивая, выскочил наружу. — Застегнись, дурак! — крикнул Мирон ему вслед, торопливо оделся и выбежал за ним. Слава стоял возле ёлки, задрав голову так, что оба капюшона свалились с головы. Мирон вдруг подумал, что ветки ели точно такого же цвета, как Славина зелёная чёлка. Это было так красиво. — Да чего ты? Просто снег осыпался… — Просто осыпался с пятиметровой ели? Сразу весь? — перебил Слава. Он обежал вокруг ёлки в каком-то смешном волнении, как будто это было нечто ужасно важное. — Ну, может, птица верхушку задела. — Птица Рух, что ли? Сколько она должна была весить, чтобы так раскачать пятиметровое дерево? Блин, смотри! Мирон глянул, куда он указывает. В снегу виднелся точно такой же след, как тот. который они нашли у дома: глубокая лунка с оплавленными краями. И тоже всего одна. — Одноногий медведь-попрыгун вышел на дело, — торжественно сообщил Слава. — И что у него за дело? Трясти ёлки? — Это не более бессмысленно, чем писать тексты на комплиментарные батлы два на два с четверным каминг-аутом в финале, — сразил Слава Мирона, и на это решительно нечего было возразить. Когда они ложились спать, Мирон, сам не зная почему, придвинулся к Славе ближе и обнял его со спины. Он очень давно этого не делал. Слава на секунду напрягся, но не сбросил его руку и не сделал движения, чтобы отстраниться. Мирон смотрел на его темные волосы на затылке, блестевшие в подрагивающем пламени камина. Это ничего не значит, подумал он. Просто так теплее спать. Он уже задрёмывал, и Слава тоже спал, судя по тому, как мерно поднималась и опускалась его грудь под ладонью Мирона. И тут за окном мелькнуло… что-то. Мирон вздрогнул, разом проснувшись, распахнул глаза. Было около полуночи, темень снаружи стояла непроглядная, так почему он вообще заметил это… это что-то, чем бы оно ни было? И точно в ответ на эту мысль за окном промелькнул свет, как будто кто-то пронес мимо свечу. А на фоне света — силуэт то ли огромного человека, то ли небольшого медведя. Слава спал. Мирон инстинктивно стиснул руку вокруг его груди крепче, прижимая к себе. Так это правда. Кто-то там ходит по ночам. И хотя это в равной мере мог быть и одноногий попрыгун, и маньяк с бензопилой, Мирон почему-то абсолютно не испытал закономерного в такой ситуации страха. Только тепло и покой. Огонь в камине потрескивал, Слава тихонько сопел, вжавшись спиной Мирону в грудь, за окном мелькали огоньки, похожие на новогоднюю гирлянду, которую кто-то развесил на деревьях снаружи. Всё было ужасно странно и всё равно хорошо. Мирон прикрыл глаза, наслаждаясь этим удивительным чувством, и мало-помалу уснул, крепко и спокойно, как давно не спал. Разбудил его, разумеется, Слава, барахтавшийся в ворохе одеял. Мирон неохотно убрал руку с его пояса, приоткрыл глаза — и поймал Славин ошарашенный взгляд через плечо. — Блин, жарко, — сказал Слава, и Мирон поняло, что он прав. Куча одеял, огонь в камине и тёплое тело рядом — и правда так согрелись, что это уже даже перебор. Слава глянул за окно — и замер. Мирон тоже посмотрел. Они встали, натянули куртки и вышли во двор. — Блядь, — сказал Слава, оглядывая поляну. — Ты слышал что-то ночью? — Нет, — соврал Мирон. Хотя в принципе он действительно мало что слышал — наверное, одноногие прыгуны вершили свою загадочную миссию, когда он совсем глубоко провалился в сон, разморенный Славиной внезапной близостью и теплом снаружи и внутри. А поработали они в эту ночь на совесть. Десяток елей, полукругом росших на дальнем конце поляны, сверкали обнажёнными ветвями. Яркая зелень казалась неестественной и резала глаз. Мирон смотрел на них, на этих могучих красавиц, силой вырванных из снежного плена и вдруг явивших свою первозданную красоту посреди бесцветного царства зимы, и думал о том, что никогда не видел ничего красивее — и свободнее. Протест против холода, бунт против сна. Глядя на эту яркую, весеннюю зелень среди снегов, хотелось самому встряхнуться, хотелось жить и… Слава вдруг сорвался с места и помчался к ёлкам. У сугробов, окутавших стволы, остановился, упал на колени и стал разрывать руками снег. Мирон подошел к нему, уже поняв, что Слава решил исследовать оплавленную снежную лунку, которых на сей раз обнаружилось штук пять в сугробах. — О-фи-геть, — раздельно выговорил Слава. Мирон заглянул в разрытую лунку — и увидел на её дне, на черном кружочке оттаявшей земли, маленький свечной огарок. Такой же зеленый, как освобожденные ветки ёлок. Вот что это были за огни ночью. И тут он наконец-то вспомнил. Паззл со щелчком сложился к голове. — Ёлкотрясы! — выдохнул Мирон, не зная, то ли ржать, то ли офигевать со Славой вместе. — Кто? — Ёлкотрясы, они же фит-рокеры, сказочный народец из «Больше Бена». Это роман Сакина и Тетерского. У меня трек есть с таким же названием… Слава, обернувшись и стоя на коленях в снегу, захлопал глазами. Потом вскочил и решительно попёр обратно в дом. Мирон пошел за ним, как на привязи, продолжая тихо охуевать от происходящего — и почему-то не в силах сдержать улыбку до ушей, такую же бессмысленную, как и вся творящаяся поебень. Слава поднял с кресла-качалки книгу, которую читал предыдущие два дня. Мирон так и не удосужился взглянуть на обложку. — Эта? — спросил Слава, протягивая книжку Мирону. П. Тетерский, С. Сакин, «Больше Бена». Уже перестав удивляться таким совпадениям, Мирон раскрыл книгу с конца — он помнил, что отрывок про ёлкотрясов был на самых последних страницах. Он очень давно читал этот роман, и если честно, именно те две странички зацепили его сильнее всего, так что помнились до сих пор. Славина закладка стояла на середине — до ёлкотрясов он ещё просто не дочитал, иначе бы и сам раньше догадался. — Однажды холодной зимой по торжественно заснеженному лесу шли четверо ёлкотрясов. То есть так их стали потом называть, а как их тогда называли — того в саге нет. Шли они себе, горланя песни, перед жаркой баней освежались. И один из них просто так тряхнул небольшую, но очень пышную ёлку. И снег сверкающими в лунном свете ручейками посыпался за воротники всем четверым. Тогда самый большой и здоровый из них, по прозвищу Sobakkaa, дождался, когда тропа подбежала к ёлке побольше, и ударил по ней. Несколько секунд всё оставалось, как прежде, потом раздался гул, а потом четверка путников потонула в самой настоящей снежной лавине, рухнувшей с ёлки. Когда осела снежная пыль, состоящая из маленьких алмазиков, четверо ёлкотрясов уже не пели песен, и остаток пути прошли тихо, пораженные величественной красотой увиденного зрелища. На следущий день Sobakkaa и Spiker показали всему народцу, как они освобождают ели от снежного плена, и в сердце каждого из народца закрался восторг от красоты и щемящая радость от того, что все они вдруг поняли — это и есть их предназначение — обтряхивать от снега лесных великанов, вызывая сердитый гул и короткую, но яростную бурю — знак победы над стихией Снега. И еще они поняли, что нет зрелища красивее и радостнее, и решили дарить эту радость всем лесным обитателям. Мирон закончил читать, поднял голову — и увидел Славины горящие глаза. Как у трёхлетнего мальчишки, которому отец прочитал самую захватывающую в мире сказку. — Про лунки в снегу со свечными огарками там тоже есть, — сказал Мирон, протягивая книжку обратно Славе. Слава выхватил ее, раскрыл, жадно пробежал страницу глазами. Щёки у него раскраснелись, во взгляде появился жгучий, полубезумный азарт — как всегда, когда ему в голову стреляла очередная исключительно всратая идея. — Блядь, Мирон, ты понимаешь, где мы? Это их дом, — сказал Слава. Мирон непонимающе приподнял брови, и Слава, ткнув пальцем в страницу, быстро прочитал вслух: — Почти все свои веселья начинают они около Дома или в самом Доме. Дом этот построен первыми из fir-rockers на Месте Силы, близ древнего Камня. На камне написаны руны, означающие Свет, Тепло, Покой, Плодородие. Еще есть там руна Земли и знак Солнца. Поэтому в самом Доме и вокруг него всегда покойно и хорошо. Дом этот волшебный, хотя выглядит он по-простецки. Двухэтажный, сложенный из темных брусьев, изнутри обит он светлой древесиной. На втором этаже — уютные спаленки, а на первом — прихожая, кухня-столовая и Каминный Зал… Это их дом, — упрямо повторил Слава, захлопывая книгу. — Слав, не сходи с ума. Это Ванин дом, — начал Мирон, уже понимая, что это бесполезно, и Слава перебил его: — А ёлки ночью кто тряс и свечки на снегу зажигал? Тоже Ваня? Мирон на секунду задумался, способен ли Рудбой на такую ебаназию, притом с совершенно неясными целями. На самом деле — не особо. Вообще из всего обширного круга знакомств Мирона на это был способен разве что сам Слава. Но Слава ночью не ходил под окнами со свечкой. Он сопел в объятиях Мирона, вжавшись в него своим теплым телом. — Понимаешь, что это значит? — Нет. Что? — То, что мы заняли их дом. А они вместо того, чтобы всыпать нам пиздюлей, трясут для нас ёлки. — Для нас? — Ну да. Ты же читал, что там написано. Они это делают, чтобы порадовать тех, кто рядом. Потому что это красиво. «Ты вот сейчас серьёзно, Слав? Ты ебанулся?» — чуть было не спросил Мирон, но… не спросил. Что-то в этом безумии и впрямь есть. Что-то сказочное. Что-то красивое. Только для них. Чем они, правда, заслужили — непонятно. — Ты куда опять? — успел спросить он, когда Слава снова попер на улицу. — Слава! Но Слава уже был там, рядом с одной из елей, все еще укрытых снежным покровом. Она была не такой громадной, как остальные, всего метра три в высоту, со стволом такой толщины, что его можно было обхватить двумя руками. Что Слава и сделал под недоумевающим взглядом Мирона, который только через минуту понял, что этот придурок задумал учудить. Он собирался трясти ёлку. — Что встал? Помогай! — крикнул Слава. — Раз мы живем в их доме, значит, надо делать их работу! А то иначе хуйня получается! «Я что, действительно это делаю?» — подумал Мирон. И да, он действительно это делал. Одному Славе все-таки не справиться, так что Мирон подошел к той же ёлке и обхватил ее с другой стороны, повыше, чем Слава. — Давай, на раз, два… три! — скомандовал Слава, и они тряхнули. Секунду ничего не происходило, а потом вверху раздался гул. Снежная подушка шмякнулась мимо них на землю. Снег был пушистый и легкий, почти невесомый. Мирона охватил идиотский, восхитительный азарт, и где-то с этого момента он просто отключил мозги. Это полезно иногда, отключать мозги нахрен. И просто, блин, потрясти ёлку. Почему? А потому что. — Давай ещё раз! Сильнее! На раз-два-три! Тряхнули снова — на этот раз более слаженно и с куда большим эффектом. Снег посыпался сверху — им на головы, за шиворот, так что на несколько мгновений они оказались в прозрачном шатре из сыплющихся вниз снежных комьев, сверкавших на зимнем солнце. И не остановились на этом: трясли, хохоча, как ненормальные, пока сквозь снег не проступили ослепительно зелёные ветви. Слава отпустил ёлку, подскочил к Мирону и толкнул его в грудь, заваливая на снег. Глядя на него сияющими глазами с искрящимся на ресницах инеем, сгрёб обеими руками пригоршню снега. Мирон понял, что он собирается сделать, и протестующе завопил, но не успел помешать Славе осуществить его коварный замысел: через секунду пригоршня снега уже вовсю «мылила» Мирону лицо. Как в детстве. Мирон вслепую пнул Славу ногой, сплевывая снег. Ну, зараза!.. Теперь берегись. Он перевернулся, проваливаясь руками в свежий сугроб, тут же приподнялся и набрал полные пригоршни снега. Развернулся к Славе, который пятился, давясь смехом. Мирон прищурился и залепил ему в грудь снежками — сначала с правой руки, потом с левой. Слава ойкнул и повалился на спину. Мирон кинулся на него, вмял в снег, посмотрел в раскрасневшееся, разулыбавшееся лицо — и горячо поцеловал в губы. Слава застыл на секунду, а потом ответил — так же горячо. Минут десять они валялись в снегу под ёлками и целовались, как подростки после уроков. Потом Слава сгрёб Мирона за ворот двумя руками, поднялся и потянул за собой. Вместе они ввалились в дом, на ходу стаскивая друг с друга одежду. У Славы в волосах застрял снег, Мирон взъерошил ему волосы обеими руками, вытряхивая, потом накрыл ладонями розовые холодные щеки, стал с силой тереть, а когда Слава расфыркался, ухватил его за такой же холодный и порозовевший нос и тоже с силой потер. Слава возмущенно чихнул ему в ладонь, и они вместе завалились на груду одеял возле камина. Раздеваться догола было холодно, так что они просто приспустили штаны, и это некоторым образом предопределило позу: Слава распластался на животе, зарывшись в одеяла лицом, а Мирон вжался к него сзади, бешено целуя его мокрые холодные волосы и горячую шею под ними. Потом обнял его, как прошлой ночью, вжимая в себя, не желая отпускать, отказываясь это терять. Слава глубоко вздохнул под ним, принимая его в себя, такой обмякший, такой податливый, такой близкий. За окном пошел снег, раскрашивая белой крапинкой зеленеющие ёлки. Когда Мирон закончил любить и целовать Славу, а Слава, в свою очередь, закончил ответочку, они прижались друг к другу и обнялись в комке спутанных одеял, так что Мирон вряд ли смог бы сходу сказать, где его руки и ноги, а где конечности Славы. — Слава, — сказал Мирон. — Чего тебе, Мирон Яныч? — Почему у нас всё плохо? Слава некоторое время молчал. Мирон уже пожалел, что задал этот вопрос — конечно, обязательно надо было всё испортить. Но тут Слава наконец ответил, да так, что у Мирона отвисла челюсть. — Потому что я тебе не нужен. — Что-о?! Мирон так изумился, что чуть было не отпрянул от него. Но, к счастью, левая рука Славы так затейливо вжималась в его правую ногу, что осуществить резкое движение в таком положении было затруднительно. Поэтому Мирон просто перевел дух и сказал: — А можно уточнить, с чего такие охуительные выводы? — С того, что ты не хочешь никакого ебаного каминг-аута, — тихо сказал Слава, дыша ему в плечо. — Ты меня стыдишься. И всегда будешь. Да, пожалуй, эпопея с одноногими медведями-прыгунами, которые в результате оказались ёлкотрясами, выглядела образцом здравого смысла по сравнению с этим эпическим выводом. — А что насчет тебя, Слава? Ты сам этого хочешь? И не проецируешь ли часом на меня собственные фобии? — Мне-то что. Я бы стал пидорасом, лишь бы не быть объектом народной любви, — усмехнулся Слава. — А я стал пидорасом, лишь бы набить, как скотом, площадки людьми, — закончил цитату Мирон. — Так что мне тем более уже нечего терять. — Ты слушал «Оверхайп»? — искренне удивился Слава. — Только второй. Первый не дослушал. Слабо слишком, уж извини. Слава заворчал без слов. Потом тяжело вздохнул. Мирон осторожно тронул кончик его носа. Уже не холодный. — Серьёзно, Слав, почему ты решил, что я этого не хочу? — Потому что это тебе карьеру похерит. Мне тоже, но моя аудитория, она, знаешь ли, закаленная в самой разнообразной всратости. Они потом полгода будут спорить, постирония это была или мы с тобой правда ебёмся. А пока будут спорить, привыкнут к этой мысли. А не привыкнут, так и хуй с ними. Но твои парни — другое дело. Тебе этого не простят. — И что? Слава заморгал, переспросил: — И что? — Да. И что. Я сильно похож в последнее время на человека, который трясется, как бы не растерять аудиторию? После того, как полез в политику, ушел из «Букинг Машин», забил на концерты? Похоже, что для меня мнение аудитории — самое главное в жизни и должно перевесить всё остальное? — Хуй тебя знает, — растерянно сказал Слава. Мирон в ответ сжал его обеими руками. Крепко. И подумал, что надо вытащить его опять во двор и хорошенько, от души намылить эту обиженную мордашку снегом. Чтоб пересмотрел свое поведение. — И ты думал про это… сколько? С лета? — Угу. Примерно. Когда предложил комплиментарку, а ты так отреагировал… — Как я отреагировал? — Ну, без восторга. — Потому что это апофеоз всратости, Слава. Ты любитель всратости. Я нет. — Ты у нас любитель пафоса, да уж. Ты даже ёлку трясёшь пафосно. Видел бы свою рожу в тот момент. Озаренную осознанием твоей священной миссии. — Сам сказал, что раз мы живем в доме ёлкотрясов, надо выполнять их работу. А у них это именно что священная миссия.  — Угу, а еще они прибухнуть любят. Не ёлками едиными. Они помолчали немного. Мирон легонько погладил Славину шею под волосами и сказал: — Хорошо, что мы наконец поговорили. — Ага. Дома я почему-то не мог. А тут всё как-то легко, да? — Да, — согласился Мирон, вспоминая, как просто и естественно оказалось обнять Славу во сне. — И уютно. Надо запатентовать семейную терапию ёлкотрясением. — Ты не запатентуешь. Тебе будет влом. Они понежились перед камином ещё с часок, а потом у Славы в животе громко и многозначительно заурчало. Мирон уже собирался выбраться из-под одеял, но Слава остановил его, сказав: «Сиди. Моя очередь», и полез колдовать над плитой. Мирон смотрел на него какое-то время, любуясь его порозовевшими щеками и взъерошенной макушкой. Потом подтянул к себе роман Сакина и Тетерского, валявшийся на полу. Раскрыл на последних страницах и снова их перечитал. Через несколько минут они со Славой опять были снаружи. Только не у ёлок на этот раз, а у здоровенного сугроба возле дома. Такого здоровенного, что даже странно. Как будто там под глыбой снега что-то есть. Слава стал отряхивать камень, Мирон к нему присоединился. Скоро они увидели руны — те самые, что упоминались в истории про ёлкотрясов. Свет, Тепло, Покой, Плодородие. Руна Земли и знак Солнца. Поэтому в самом Доме и вокруг него всегда спокойно и хорошо. — Ваня про это никогда не говорил, — сказал Мирон. — Он не мог не заметить такую хрень, если она тут всегда была. — Значит, раньше её тут и не было, — резонно заключил Слава. — Может, это нарочно. Только для нас. — Почему? Чем мы заслужили? — Наверное, тем, что мы пиздатые. — Нет, серьезно, Слав. Почему именно для нас? — А почему они трясут ёлки? Фиг знает, да и какая разница. — Точно, — подумав немного, согласился Мирон. — Никакой. Он взял Славу за руку, холодную от снега, крепко сжал, и они пошли обратно в Дом.