Кислица белая

Лютик хлопнул дверью и швырнул на кровать свою сумку. Было велико желание отправить туда же и лютню, но в последний момент он пожалел любимый инструмент. Лютня уж точно не виновата в том, что один конкретный ведьмак — та еще свинья. Бард плюхнулся на жалобно скрипнувшую кровать и устало вздохнул. Злость себя исчерпала, пока он едва ли не бегом покидал горы, лишь бы снова не встретить Геральта. Сейчас, спустя несколько дней, она дотлевала где-то в глубине души, уступив место усталой обреченности. Было больно осознавать, что ведьмаку оказалась дороже красивая ведьма, для которой он сам был всего лишь одним из многих. С другой стороны, Лютик не мог отрицать, что и сам виноват в этом. За годы знакомства с Геральтом, он так и не нашел в себе сил признаться или хотя бы намекнуть, что они соулмейты. Каждый раз, когда ведьмак получал новую рану, бард находил на своем теле цветы — яркие и прекрасные отметины чужой боли, вселяющие ужас. И каждое утро Лютик со смесью страха и надежды осматривал свое тело, надеясь не увидеть новых узоров. Раньше это всегда наводило на мысли: кто этот человек, так часто получающий раны? Чем он занимается? Воин-наемник или рыцарь? Любитель боев без правил или обычный разбойник? Бард так свыкся с мыслью, что его соулмейт — некто явно не безобидный, что не испытал ни капли удивления, когда повстречал ведьмака и сложил два и два. Но вот сказать этому закрытому и непредсказуемому мужчине, что Лютик таскается за ним не только ради новых баллад, оказалось очень сложно. Бард не был дураком, прекрасно понимая, что предугадать реакцию Геральта на эту новость невозможно. Тогда же он решил для себя, что лучше просто время от времени будет навязываться ему в попутчики и довольствоваться малым, чем потеряет возможность даже заговорить с ним. И до поры до времени Лютика все устраивало. Он даже не ревновал Геральта к ведьме, понимая, что не имеет на это права. Он струсил и не признался, а ведьмаку тоже хочется ласки. И теперь все закончилось вот так… Бард взлохматил волосы, обвел грустным взглядом убогую комнатку, снятую на ночь, и остановился глазами на зеркале. Грязный осколок стекла чуть искажал изображение. Лютик снял рубашку, рассматривая себя. В последние дни ведьмак не ввязывался в серьезные потасовки, либо ему просто везло, но кожа была чистой, без единого намека на цветы. Бард провел рукой по животу, вспоминая яркие бутоны розовых тюльпанов, коснулся ребер, будто снова видя завораживающие красотой и опасностью ирисы, поднял взгляд к плечам, которые когда-то украшали переплетения ярко-желтых лютиков. И остановился на шее. Вздрогнул и прижал ладонь к тому месту, где однажды на рассвете распустился огромный темный пион — подарок от стрыги, как он узнал позже. Лютик встряхнулся. Не хватало только уплыть в воспоминания и снова мучиться кошмарами, в которых все его тело сплошь покрыто неувядающими цветами, сочащимися кровью. Он разделся окончательно и лег. Спать еще не хотелось, и бард размышлял о надвигающейся масштабной войне с Нильфгаардом. Цинтра уже пала, и сотни беженцев блуждали по дорогам. Кто станет следующей целью, было лишь вопросом времени. Лютик предполагал, что после их расставания ведьмак направился к Калантэ, помня о Праве Неожиданности. В том, что Геральт будет защищать принцессу, он тоже не сомневался. Но вопрос, жива ли еще Цирилла, оставался открытым. Слухи ходили разные. В одном бард все же был уверен — сам ведьмак жив. И вопреки всему продолжал беспокоиться за него. По той же причине он сам до сих пор оставался в опасной близости от сожженной Цинтры. Обозвав себя нелестным словом за то, что все еще думает о Геральте, бард все же постарался уснуть. Глубокой ночью его разбудило странное ощущение. Что-то было не так. Он тихо сел и прислушался, но все было спокойно. Выглянув в окно, Лютик убедился, что незваных гостей из Нильфгаарда тоже не предвидится. Но тревога, медленно перерастающая в необъяснимый страх, не проходила. Он снова сел на кровать и сделал несколько глубоких вдохов. — Ну же, друг, что с тобой не так? — заговорил он сам с собой, чтобы тишина не казалась такой жуткой. — Может, из-за темноты тебе снова мерещится всякая чушь? Рассудив так, он зажег тусклую свечу, стоящую прямо на полу у кровати. И случайно глянув вниз, едва не схватился за сердце. В слабом желтом свете распустившийся чуть выше колена цветок в самом деле походил на открытую рану. На очень опасную и пугающую рану. Лютик схватил свечу, не обращая внимания, что грязный воск капает ему на пальцы, и попытался разглядеть лучше. Это была роза. Огромная кроваво-красная роза. От нее по ноге черными щупальцами на глазах расползались шипы. — Ох, Геральт, во что ты влип… — прошептал белый как простыня бард. Первым порывом было немедленно бежать на поиски пропащего ведьмака. Но в потемках натягивая на себя штаны задом наперед, Лютик понял, что придется ждать рассвета. Он заставил себя медленно и тщательно одеться, что было сложно, потому что руки сильно дрожали, проверил, на месте ли его сумка, повесил на бок свою лютню и уселся ждать, когда начнет светать. Едва в серых сумерках стали видны очертания предметов, Лютик покинул таверну. Куда идти, он точно не представлял и двинулся наугад. Вперед. Гоня от себя мысли, что он ни за что не найдет ведьмака сам, без посторонней помощи. Когда солнце пробилось сквозь предрассветный туман, он вышел на разоренный лагерь беженцев. Опасливо оглядываясь, Лютик обошел пропитавшееся смертью место. Что-то противно чавкнуло под ногой. Он отскочил и едва не заорал, увидев на земле руку. Явно не человеческую. Лютик осмотрел землю внимательней и заметил неподалеку отрубленную голову твари, а пройдя дальше, понял, что убитых чудовищ здесь не меньше десятка. Это явно был след ведьмака. Бард сглотнул. Если его ранили здесь, далеко он не ушел. Вздрагивая от каждого шороха, он принялся осматривать место сражения, в надежде отыскать следы. К счастью, в мягкой лесной почве четко отпечатались следы копыт двух лошадей и телеги. Но Плотву могли увести и те, кто оказался здесь раньше Лютика, поэтому бард заставил себя бегло осмотреть весь лагерь. И только убедившись, что Геральта в нем действительно нет, он поспешил за телегой. К полудню дорога стала более укатанной, и следов колес и копыт на ней было уже не разглядеть. Оставалось надеяться, что повозка не свернула куда-нибудь в сторону, а ехала прямо. Беспокойство, притупленное страшной находкой, постепенно возвращалось и усиливалось по мере приближения вечера. Когда почти стемнело, Лютик плюнул на осторожность и припустил во всю прыть, боясь не успеть застать ведьмака живым. Дорогу было почти не видно, он запинался и в конце-концов кубарем полетел на землю, оцарапав руку и чуть не разбив лютню. Но тут же поднялся и двинулся дальше, лишь немного поубавив темп. Вскоре впереди ему померещился огонек. Пройдя еще немного, бард с облегчением понял, что это телега торговца, а когда увидел и лежащего под деревом Геральта, едва не разрыдался от облегчения. Поговорив с торговцем, Лютик, наконец, опустился рядом с ведьмаком. Выглядел тот неважно, но дышал. Бард убрал со лба влажные от пота седые волосы и, едва касаясь пальцами кожи, очертил скулу. Стоило подумать, что он скажет, когда Геральт придет в себя. Очнулся ведьмак под утро — подскочил озираясь. Обвел шальным взглядом поляну, где они остановились, и спросил: — Где она? Где женщина? — Которая? — усмехнулся обернувшийся торговец. — Ты стольких успел перечислить! Геральт шумно выдохнул. Лютик посмотрел на него украдкой и протянул флягу. — Выпей воды. Ведьмак поднял голову и только теперь заметил его. Он молча взял предложенное и сделал глоток. Дальше они ехали тоже в молчании. Ведьмак лежал в телеге, то ли задремав, то ли задумавшись. Бард шагал рядом, глядя под ноги, и уже ругал себя за необдуманный порыв. Ну, нашел он ведьмака, и что дальше? Тот выкарабкался и без его помощи. Да и чем он вообще помог-то? Посидел рядом ночь? От мыслей становилось еще тоскливее. Особенно угнетало то, что Геральт не сказал ему вообще ни слова, словно никакого Лютика здесь и не было. А когда, подъехав к дому торговца, тот услышал про девочку из леса, вовсе плюнул на все и уковылял в чащу. Бард посмотрел ему вслед, грустно усмехнувшись. Гостеприимный купец позволил ему остаться на ночь. И Лютик, чтобы хоть как-то отблагодарить его за ночлег, весь день рассказывал о приключениях ведьмака и пел. Хозяйка смеялась, сам торговец качал головой и улыбался, а их сын только что уши не развесил. В их компании Лютика немного отпустило. А к вечеру объявился Геральт с Цири. Лютик нарочно долго стоял на улице у бочки с водой, делая вид, что умывается. Ночь давно опустилась, но идти в дом не хотелось. Им с ведьмаком выделили одну комнату на двоих с широкой кроватью, где без проблем можно было уместиться даже с Геральтом под боком. Но как раз видеть последнего отчаянно не хотелось. Лютик плеснул в лицо холодной воды. За последние два дня он окончательно запутался в себе. Ему до дрожи хотелось быть рядом с ведьмаком, но безучастный взгляд, каким тот одарил его на привале, не шел из головы. Обида снова сжимала горло, но и злиться на ведьмака он не мог, а потому ругал сам себя. За глупость. За наивность. За то, что немедленно бросился следом, как собачонка, которую не звали. Окончательно замерзнув, он тихо вернулся в дом, надеясь, что Геральт уже спит. Но ведьмак сидел на краю кровати, опустив голову на ладони. По устало опущенным плечам бард понял, что тот вспоминает не самые радужные моменты своей жизни. И пусть он не знал, кто такая Висенна, но имена Ренфри и Йеннифер о многом ему говорили. Побоясь снова навлечь на себя ярость ведьмака, Лютик не рискнул заговорить. Он осторожно присел рядом и положил руку ему на плечо, несильно сжав. — Не думал, что ты вернешься, — через пару минут шепотом произнес ведьмак. — Я… тоже не ожидал, — чуть криво улыбнулся бард, радуясь, что сидящий к нему спиной ведьмак этого не видит. А потом не выдержал и придвинулся ближе, осторожно обнимая Геральта. Ведьмак помедлил, а потом накрыл дрожащую руку барда своей. — Ты меня напугал до смерти, ты знаешь? — давя непрошеные слезы, едва слышно выговорил Лютик, утыкаясь лбом ему в плечо. — Прости, — так же тихо отозвался Геральт, мягко поглаживая большим пальцем царапину на запястье барда, в точности повторяющую изгиб белых цветочков кислицы, распустившихся на его руке. — Прости меня, если сможешь. Потом поднес его руку к губам и поцеловал. Лютик все же не сумел сдержать тихий всхлип.