Быть чудовищем

В изменённом состоянии мир воспринимался иначе. Чище. Гуще. Назойливый шум человеческих городов отходил на второй план, понижался до едва различимого шипения, как помехи на радиостанции во время дождя. Толща воды отрезала и гул машин, и трескотню голосов, и скрежет металла. На дне водоёмов Говард отдыхал душой. Тело при этом вольготно расплывалось во все стороны, заполняло собой трещины и рытвины. Забавный у него был вид, наверное. Хотя откуда ему-то знать, на себя со стороны не посмотришь. Время тоже текло иначе, но Говард научился его контролировать — не хотелось проснуться однажды и узнать, что все, кого он знал, давно состарились или умерли. Как и всякий американец, Говард любил стабильность. Поэтому спал всего несколько недель, а не лет, и всегда выбирался наружу именно в том месте, где нырнул, чтобы избежать неловких ситуаций. Точно так же он поступил после падения Моби Дика, после падения Гильдии: ушел на дно на восемнадцать дней, а после выполз на сушу, едва не забыв, как должен выглядеть в человеческом облике. А ещё перепугал почтенную пожилую чету. Перед ними Говард извинился по-английски, но по лицам сложно было сказать, поняли ли они его. Джон не вышел его встретить. Говард проторчал на пристани до следующего утра, думая, что они просто разминулись. На рассвете рыбаки, проходя мимо, помахали ему сетями с уловом, какая-то добросердечная девушка угостила сладкими шариками, стайка шумящих детей пронеслась совсем рядом, чудом не оставив следы маленьких сандалий на его волосах, лежащих на асфальте беспорядочными кольцами. Но Джон так и не появился. Вечером второго дня Говард пошел искать сам. Лучше всего было бы спросить Фицджеральда, но обломки механической обшивки гигантского кита лежали на дне залива, и пусть Говард не нашел тела там, внизу, это еще ничего не значило. Поэтому он втянул сырой, задымлённый воздух и облегченно вздохнул, когда среди ароматов рыбы и сгоревшего угля различил тонкую нотку цветочных духов. Будь они под водой, Говарду бы потребовалось около пятнадцати минут, чтобы по следу отыскать свою цель, но на суше всё было по другому. Не меньше часа он бродил по узким улочкам в лабиринте городских трущоб, прежде чем увидел впереди маленькую фигурку в потрепанной шали. Фигурка тряслась, как лист на ветру, однако лист из Луизы получился донельзя упрямый. Несмотря на страх, она шла вперёд, и Говард неторопливо поплёлся за ней, потому что не привык спешить куда бы то ни было, а пугать Луизу окриком ему не хотелось. Люди и так были невероятно страшными созданиями. В юности Говарду никогда не приходилось спасать женщин, попавших в беду. Он не был типичным героем романов, и на его долю даже изредка не выпадали романтические приключения. Что делать в таких ситуациях — говорить пафосные речи или молча бить морды — Говард искренне не понимал, и понадеялся, что за него всё решит случай. Эдгар говорил, что в романах это работает в девяти случаях из десяти. Кажется, на нём статистика решила отдохнуть. Говард легко поймал кулак оборванца и несильно сжал. Без предупреждений, громких слов и звуковых спецэффектов — он появился будто бы из-под земли, хотя всего лишь позаимствовал у второго облика немного скорости. Пальцы в горсти забавно хрустели. Оборванец скулил, ругался, вопил, но Говарду эти звуки не приносили удовольствия. Он просто хотел найти Джона. — Вас здесь нет, — сообщил он и опустил руку. Оборванцы исчезли, словно матери не рожали их на свет божий. Говард устало вздохнул — сколько лишних телодвижений, за что — и повернулся к Луизе. Она, к счастью, не плакала. Что делать с женскими слезами, Говард тоже не знал. И в романах об этом не писали. Надо будет подать Эдгару идею. — Ты жива, — констатировал он очевидное. Отголосок чужой силы, похожий на пузырьки дорогого шампанского, звенел где-то на границе между разумом человека и монстра. Хороший знак. — А мистер... — И он тоже. Тела в море нет. Социализация давалась Говарду с трудом. Он честно пытался разговаривать длинными красивыми предложениями, но постоянно срывался на обрывки, суть которых улавливали немногие. Луиза, к счастью, входила в их число. Её лицо наполнилось изнутри мягким светом. Так Говард видел счастье. — Я ищу Джона, — напомнил он. — Потерялся? — Джон уехал домой, — а вот об этом они совершенно точно не договаривались. За несколько лет совместной работы Джон ни разу его не подвёл и не обманул даже в мелочах. Он был принципиальным и, в общем, простым парнем, который исправно посылал родным на Рождество и День Благодарения самодельные открытки и не позволял себе забывать про оплату штрафов за парковку, даже если очень не хотелось. Не может быть, чтобы такой понятный и знакомый Джон вдруг изменил привычкам и оставил друга в чужой стране. — Он сам мне сказал, — мягко повторила Луиза и коснулась руки Говарда. На ощупь её ладонь была очень тёплой. Говард с удивлением осознал, что дрожит, но не от холода, а от чувства, которое было неведомо его второму облику. Морское чудовище не умело разочаровываться в людях. — Не переживай, я уверена, ты его быстро найдёшь! К сожалению, у нас совсем не осталось денег, чтобы дать тебе машину… — Не нужно, — при желании он мог бы отыскать Марка, который всегда выпутывался из самых жутких передряг, или Эдгара, у которого уж точно остались деньги, но желания не появилось. Говард махнул Луизе на прощание рукой, копируя жест рыбаков с пирса, и вернулся к воде — туда, где всё было простым и понятным, как для нормальных людей таблица умножения или, к примеру, алфавит. Когда-то все эти вещи имели для него значение, но со временем... Чем чаще в нём просыпался монстр, тем менее значительными начинали казаться внешние метания человеческой оболочки. Питался, спал на суше и выражал эмоции он скорее по привычке и чтобы не расстраивать мать, а не ради собственного наслаждения. Казалось порой, что человека в нём почти не осталось. Однако временами что-то эдакое всё-таки прорывалось, делая Говарда ближе к людям, чем морским тварям. Какая морская тварь станет плыть через океан, чтобы найти человека, которого даже не собирается съесть? Выбрался на сушу он уже глубокой ночью. Повезло, не пришлось объяснять рыбакам, что забыл мокрый странный мужик среди их лодок и снастей. Говард как можно аккуратнее убрал щупальца, чтобы случайно не снести половину пирса, а затем затолкал неповоротливое тело на деревянный настил. Лежать было приятно. Двигаться — не очень. Почему-то вспомнились вечера с дедом, когда тот рассказывал страшные истории и тянулся скрюченными ревматизмом пальцами к животу маленького Говарда. Тогда шорохи под кроватью и тени на потолке могли всерьёз напугать, а фантазия заводила в неведомые дали, следуя за словоохотливым стариком. Они долго лежали на мягком ковре, стукаясь коленями, и не шевелились, пока бабушка, царствие ей небесное, не загоняла обоих ужинать. Говард с теплотой вспоминал те времена, несмотря на то, что бывали дни, когда он искренне считал, что они происходили с каким-то другим Говардом. Который не умел превращаться в чудовище, понимать язык рыб и спать на дне водоёма любой глубины и солёности. Сначала он с трудом заставлял ноги двигаться и сгибаться в нужных местах, затем дело пошло быстрее. В маленьком магазине рядом с автомастерской продавали не самый паршивый кофе в мире. Хотя Говард обожал приторно-сладкий латте, этот он тоже смог выпить (после десяти всыпанных пакетиков сахара) и даже вежливо спросить у продавщицы, как быстрее всего добраться до Оклахомы. — Далеко же вас занесло! — рассмеялась она, вся рыжая и в веснушках. Смешная. Говард изо всех сил приподнимал уголки губ, вспоминая, что кто-то — может быть, мама, может, Джон, — говорили, будто ему очень идёт улыбка. — Путешествую в поисках… вдохновения, — уклончиво пояснил Говард, не уверенный до конца, что этой рыжей вообще нужны его ответы. — Я писатель, — добавил он зачем-то, по наитию. Рыжая растаяла. Не то чтобы это разом решило все вопросы с проездом, общением и деньгами, но любая мелочь в его ситуации могла быть полезной. Во всяком случае, плату за кофе с него не взяли и не погнали вилами прочь из города. Говард вряд ли отделался бы так легко, будь у продавщицы строгий отец или старший брат, но она была единственной хозяйкой магазина, потому без оглядки на кого-либо дала ему с собой немного снеков, воду и пакетики с растворимым кофе. — Сделай меня главной героиней, — подмигнула рыжая на прощание, хотя сама наверняка прекрасно знала, что такие, как она, погибают на двадцатой странице под колёсами машины. Говард пообещал сделать всё, что в его силах. У штата Техас была долгая и сложная история. Изучать ее оказалось проще не по заумным книжкам, а по рассказам попутчиков, что порой подвозили Говарда на добрых двадцать километров к месту назначения, прежде чем их дороги расходились. Шумные, загорелые, разговорчивые американцы, бодро подмурлыкивающие звукам кантри из колонок машины, чем-то неуловимо напоминали Джона. И разительно от него отличались. Говард не мог точно сказать, почему у него возникало такое ощущение. Но был уверен, что стоит ему забыться — или, может, даже нарочно превратить длиннопалую ладонь в такое удобное щупальце, — как эти люди, мгновением ранее хлопавшие его по плечу, отшатнутся с криками ужаса. — Вау, — сказал ему в свое время Джон. — А жабры у тебя тоже есть? Вместо ответа Говард ему показал. Они тогда расплескали воду из огромного аквариума в офисе Фицджеральда, но солнечная улыбка Джона не померкла ни на миг. Его не пугали ни острые зубы, ни следы от присосок на лакированных стульях, ни привычка Говарда спать в воде. Потому-то ни один из попутчиков — как бы весело ни рассказывал он о легендах древних индейцев, как бы музыкально ни подпевал песенке “Мой дом, мой Кентукки” — не мог заменить Джона. Люди вообще плохо заменялись. А уж лучшие друзья — особенно. У Говарда до Джона никогда не было такого друга, ведь в детстве он почти не ходил в школу из-за “болезненности”, а потом с ним случилась способность, и общаться с другими детьми стало невозможно. Джон стал первым за очень долгое время, кто понимал Говарда, и от этого удивительного и чудесного ощущения до ужаса не хотелось отказываться. Когда попутчиков не находилось или они выглядели страшнее, чем все тёмные комнаты дома дедушки Уиппла, Говард предпочитал идти пешком. Без воды было трудновато, но он старался, ведь Америка не состояла сплошь из полуденного солнца и пыли. Попадались на пути кукурузные поля, стога сена, душистые и сладкие, как мёд, пасеки с настоящим мёдом и очень злыми пчёлами, ручьи вдоль тропинок и небольшие деревушки, где не слишком жаловали чужаков, но и не гнали прочь. Интуитивно Говард обходил крупные поселения, где любили задавать вопросы, и чаще спал в открытом поле или на опушке леса, укрывшись тем, что осталось от некогда приличного пальто. Путешествия — это так утомительно, но в хорошей компании время летит намного быстрее. Компании у Говарда на этот раз не было, поэтому он вспоминал посиделки у небольшого костра с Джоном, когда тот заставлял готовить рыбу, а не жрать её сырой, с потрохами и чешуей, и ещё наигрывал на гармошке какой-то прилипчивый и странно грустный мотив. Сейчас костра не было, и гармошки тоже; Говард с неясной грустью смотрел в глаза рыбе перед тем, как запихнуть её в рот целиком, но вкуса и, главное, удовольствия не ощущал. Рыба била хвостом в глотке и царапала нёбо плавниками, а потом ещё долго лежала камнем в желудке, пока Говард не превращал его в желудок того, другого, и вот тогда-то несговорчивый обед пропадал навсегда. Только желание выпить сладкой газировки и заесть тортом с клубникой на вершине из взбитых сливок становилось невыносимым. В запасе осталось немного снеков, два батончика с нугой и половина бутылки воды. Потом вода закончилась, оставив Говарду сомнительное наслаждение окунать гудящую от жары голову в каждый, даже самый вонючий, ручей на пути. Сладкое исчезло из карманов ещё быстрее, хотя он старался беречь запасы. Не больше половины батончика в день. И облизывать пальцы, чтобы растянуть послевкусие. Увы, Джон говорил, что воровать нехорошо, поэтому Говард отказался от идеи свернуть в какой-нибудь город и обчистить супермаркет. Пешком добираться из штата в штат — дело долгое. Таким занимались только всякие мексиканцы, кому терять было нечего, да психи, к которым себя Говард не причислял. Он просто искал друга, а что нормальные люди без еды и воды долго протянуть не могли, так это их, людей, проблемы. Говард вовсю пользовался своей инаковостью и мысленно благодарил матушку, которая оставила его на домашнем обучении, а не сдала в психушку. Наверное, потому, что с психиатрическими лечебницами у них в роду как-то не сложилось, а одарённые… Мало ли какие способности бывают. В этом плане его родители были удивительно прогрессивными людьми. Без разницы, где спать, в мягкой постели или в стоге сена; но в постели всё-таки теплее, ведь спустя неделю — две, месяц? — за пятки начал неприятно кусать промозглый ветер. Говард не видел больше пчёл, у которых мог бы таскать мёд, не обращая внимания на укусы: они сходили спустя пару минут. Говард задумчиво смотрел в пасмурное небо и удивлялся, как же быстро летит время. Ткань на локтях пальто истёрлась, пришлось просить в одном из домов (очень похожем на дом Джона, о котором тот часто рассказывал) нитку с иголкой и ставить заплатки. Говард с радостью поручил бы это кому-нибудь другому. Джон-то отлично шил. По его словам, в большой семье не принято разделять “женскую” и “мужскую” работы, потому что настанет день, когда девушке придётся копать огород, а парню штопать порвавшиеся шторы. Конечно, смеялся Джон, этим чаще занималась мама или Роза, но ему тоже приходилось брать в руки иголку и, жертвуя пальцами, латать дырки в носках или на рубашке. Жили Стейнбеки не то чтобы богато и не могли себе позволить раскидываться вещами. Джон всегда с нежностью вспоминал время, проведённое с семьёй, и Говард с удовольствием слушал его полные теплоты рассказы. Они звучали как лучшая в мире колыбельная. На машине добираться в эту… ладно, дырой не назовёшь, вполне приличный городок — было бы намного быстрее и удобнее. Наверняка у Тома, отца Джона, стоял возле дома старый фургон, где хранился всякий хлам, а летом и осенью его использовали по назначению и катались до ближайшего магазина и обратно. Подробностей сельской жизни Говард не знал и подозревал, что технику для работы на земле можно применять как-то иначе, кроме как лежать в её тени и любоваться проплывающими сверху облаками. Именно облака подсказали, что следует поторопиться. С запада двигалась гроза: небо затянуло, словно гигантский кальмар испугался и выплюнул шарик чернил. Эти чернила медленно заполняли собой горизонт, скрывая солнце и птиц. За ставшей привычной духотой пряталось дыхание бури — свежесть, треск молнии, странный зуд под кожей. Говард вжал голову в плечи, недовольный переменой погоды, и лишь чудом успел укрыться под навесом самого первого в небольшом городке дома. Дождь хлынул стеной, вбивая пыльный воздух в землю и унося его прочь вместе с сухими листьями и травой. Дома здесь стояли негусто, довольно далеко друг от друга, и были похожи скорее на деревенские, чем на богатые усадьбы, где могли бы проводить лето люди из круга Фицджеральда. Люди безо всяких дурацких кругов просто пахали, не разгибая спины, и для них неожиданный ливень был спасением, передышкой. Говард буквально кожей ощущал облегчение земли и растений, которым наконец-то позволили вдоволь напиться. — Хороша погодка, а? — окликнул его пожилой мужчина. С трубкой в зубах, он вышел на крыльцо покурить, но не выказал ни удивления, ни гнева, когда увидел там Говарда. — Повезло нам. Даже пигментные пятна и шрамы от ветрянки не могли скрыть заострённых, словно вырубленных из цельного куска камня, черт лица. Жаль, что Говард не умел рисовать — углём на потёртой бумаге вышел бы отличный портрет. — Вы не знаете, где живут Стейнбеки? — спросил Говард, когда мужчина докурил свою трубку и крякнул, подтянув пояс грязных штанов повыше. От него едва ощутимо тянуло алкоголем. Мужчина странно покосился. — Стейнбеки, говоришь… Не помню никого с такой фамилией. Ты сам откуда и к кому? Говард не стал повторять глупую легенду про писателя и ответил честно: к Джону. На что мужчина хохотнул и сказал, что Джонов у них тут десяток, выбирай любого, и нет, не помнит он ни одной настолько большой семьи. Сейчас никто больше двух детей не рожает — животы надорвать можно, чтобы им всем на обучение накопить в приличном колледже. Говард всё терпеливо выслушал, но не сдался. Тогда мужчина вздохнул, приоткрыл дверь и крикнул: — Марта, помнишь, как к старому лесу идти? Грудной женский голос ответил, куда ему, старому пьянице, идти, но и дорогу к лесу озвучил. Говард сомневался, что дом Джона стоял так далеко от центра этой деревни, здесь явно старались помогать друг другу; но кто знает, как тут всё устроено. Может, повздорили когда-то давно, а ему Джон рассказывать не захотел. — Только ты… это, не расстраивайся сильно, — бросил ему в спину мужчина. И, пожевав губами, добавил: — Останься, выпей, куда ты под ливнем пойдёшь-то. Больше Говард его не слушал и шагнул в дождь, который обнял промозглыми ладонями, забрался под рубашку, напоил волосы влагой, отчего кончики моментально стали щупальцами. Хорошо, что в редких вспышках молний этого было не разглядеть. Деревня упиралась боком прямо в лес. По грязи и лужам идти было неудобно, но Говард упрямо вставал, если поскальзывался, потому что видел впереди тёмную полосу. Лес был редким, сквозь просветы деревьев виднелись прогалины полян, но чем дальше уводила тропинка, тем гуще становились заросли. В какой-то момент тропинка раздвоилась, и Говард свернул на ту, где росло много диких ягод и сорняков. По ней давно никто не ходил, запаха людей почти не ощущалось, только холода, земли и сладких цветов, которые уже начали увядать. Дождь с трудом пробивался сквозь густые кроны, так что Говард почти забыл о нём. Вода никогда не была его врагом. Вдруг тропинка вильнула в сторону. С неясным чувством тревоги Говард последовал за ней и вышел на большую поляну, обложенную по краям камнями. На каждом белой краской были нарисованы странные символы, значение которых знали, наверное, только умники из археологических институтов. Ни следа дома, ни фургона, ни жизни. Небольшие холмики и кресты торчали в смутном подобии порядка. Их было много, больше десятка, может три или четыре, многие выходили за пределы круга и выглядывали из-за стволов деревьев и разросшихся кустов. Кладбище. Говард медленно шёл вдоль рядов могил, зачем-то читая фамилии на табличках. Некоторые кресты стояли совершенно голые, без фотографий, другие были сделаны из мрамора и украшены, но всех роднило одно — очень, очень давно к людям, похороненным здесь, никто не приходил. — Стоун… Стренч… Стейн… — читал Говард едва различимые надписи и запнулся, увидев знакомую фамилию. Слова застряли комком в горле. На него с чёрно-белых фотографий смотрели те, кого он, как думал, хорошо знал. Малышка Руфь обожала играть в салочки и воровать яблочный пирог прямо со стола, пока от него ещё валил пар. Она обжигала руки, губы и язык, но ела схваченный кусок с таким довольным видом, что даже строгий отец не мог удержаться от улыбки. Джон без колебаний отдавал ей свою долю — старший брат он или кто, — а затем подхватывал вертлявую и любопытную девочку на руки и катал по участку на спине. Уинфилд. Всегда серьёзный и молчаливый; он редко баловался, зато с интересом слушал проповеди спившегося священника из местной церкви, мистера Кейси, который хоть и не был членом семьи, но вписался в неё, как родной. Он частенько приходил на ужин, читал молитвы, а затем делился сплетнями. В карманах сутаны у него всегда случайно оставались печенье и конфеты. У Розы совсем скоро должен был родиться ребёнок, и хотя за раннюю беременность отец её по голове не погладил, никто не выгнал любимую дочь из дома. Они даже приняли её непутёвого будущего мужа. Роза по-прежнему помогала матери по хозяйству, хотя было заметно, как трудно ей поднимать тяжести и спускаться по лестнице из-за большого живота. Джон говорил, что судьба у него такая — быть старшим, да ещё и дядей в неполные двадцать. Говард растерянно провёл пальцем по фотографии главы семьи — Тома — и медленно, не веря до конца, сосчитал каждую могилу с фамилией “Стейнбек”. Могилы Джона среди них не было. Может, это и к лучшему. Может, если Джон жив, то Говард не зря шёл сюда, голодал и мок, и стоял теперь рядом с мертвецами, чувствуя себя странно свободным и уставшим одновременно. Ливень почти закончился, уплыл в сторону. Сквозь ветки пробивались слабые лучи осеннего солнца. Под ногами чавкала грязь, Говард переступил раз, другой, чуть не упал и развернулся, чтобы идти назад — чтобы снова искать — но… — Привет. В романах такие сцены обычно не заканчивались ничем хорошим. И дождь тоже обычно не заканчивался, передавая душевное состояние главного героя. Эдгар наверняка скривился бы, услышав, что кто-то до сих пор использует подобные штампы, и Говард его прекрасно понимал. Потому что не ожидал увидеть Джона так быстро, а Джон — вот он, здесь, стоял прямо перед ним, в своём привычном комбинезоне и в кепке, сдвинутой на бок. В реальности так не бывает, но Говард, наверное, снова не вписался в её жёсткие рамки. — Что с тобой? Выглядишь неважно. Джон смотрел на него с привычной широкой улыбкой, но что-то было не так. Из них двоих обычно у Говарда залегали под глазами тени, и на лице Джона они смотрелись неправильно, раздражающе. Говард подошел ближе, протянул руки, потёр чужие — теплые! — щеки большими пальцами, чтобы проверить: вдруг это следы растертого графита, или пыль, или уголь. Но Джон прикрыл глаза и покачал головой. — Спать хочу, приятель, только и всего. Заснул бы еще неделю назад, но мне рассказали, что ты заявишься в гости, вот и ждал. “Кто?”, мог бы спросить Говард, но и без того знал ответ. Южный ветер, птицы, сбившиеся с пути, мелкие зверьки, уходящие на север, чтобы перезимовать в снегу. Шёпот деревьев, пение холодных ручьев, осенние дожди, ползущие вверх по карте. Все они прилетали, прибегали, проливались — приходили в этот лес и говорили об одном: с юга идет человек, похожий на рыбу и на кальмара. С юга идет человек. Человеку нужен Джон. Историю любого штата Америки проще всего было услышать от случайных попутчиков — и мифы, передающиеся из поколения в поколение, тоже. Иногда, когда людям надоедало вести длинные монологи о политике и росте цен, они рассказывали Говарду о духах природы. О покровителях лесов и полей, о существах жестоких и страшных, о существах милосердных и любящих. О том, как в ночь последнего летнего звездопада шаманы делали куколку: початок кукурузы — голова, виноградные листья — одежда, туловище из каучука и маниока, и оставляли её под самым высоким деревом. И о том, в кого эта куколка потом превращалась. Волосы, в которых Говард неловко запутался пальцами, цветом были — как кукурузные зерна. Джон зевнул, зажмурился, словно кот. Говард не любил котов. Но Джона он… — Когда ты?.. — он не договорил, не сомневаясь, что его поймут. Всегда понимали. — Проснусь? — Джон приподнял бровь. — Весной, когда вернётся тепло. Холодно сейчас. — Я могу подождать тебя, — зачем-то сказал он. — Прости, что не сказал раньше, — Джон отвёл взгляд, вздохнул и потёр переносицу. — Я думал, что всё объясню после этой возни в Японии, но Фицджеральд упал и… Знаешь, я просто обрадовался, что свободен и могу отдохнуть. Понимаешь меня? Он действительно выглядел неважно: как человек, которого подняли посреди ночи и заставили вспоминать решение интегральных уравнений. Говард гладил его за ушами и по затылку, чувствуя ответную дрожь и понимая, как никто, что правду иногда говорить ужасно неудобно. Вместо банального “мог бы оставить мне записку” Говард неловко ткнулся Джону носом в лоб и обнял рукой-щупальцем. Никакими словами невозможно передать тоску, сомнения и нестерпимую жажду встречи, так же как невозможно противиться своей природе и притворяться человеком слишком долго. — Щекотно и мокро, — фыркнул Джон, не пытаясь, впрочем, уклониться от объятий. Солнечные пятна прорывались сквозь паутину листьев и оставляли на его коже узор, похожий на линии, что рисуют дети на песке возле моря. — Не простудись только. Ты же можешь заболеть в этой форме, о чём ты думал вообще? О том, какой же долгой (и счастливой) может быть дорога домой. Услышав — догадавшись, — об этом, Джон так знакомо передёрнул плечами, что у Говарда не осталось никаких сомнений: кем бы он ни был на самом деле, это именно тот Джон, который однажды поделился с ним шоколадным батончиком, разломив пополам. Его Джон. Стоило вернуться сюда весной, перезимовать в деревеньке поблизости, но Говарду не хотелось уходить. Он всегда думал, что люди, кроме Джона, ему не нужны, а теперь оказалось, что “кроме” можно было и не добавлять. Если только… — У тебя есть озеро, — произнес он с лишь наполовину вопросительной интонацией. Джон удивленно распахнул глаза, а затем засиял улыбкой еще ярче. — Да, — ответил он. — Недалеко даже, хочешь, проведу? И пошел в нужную сторону медленно, не торопясь, чтобы Говарду, чьи туфли безнадежно скользили по грязи, не пришлось отпускать его руку, восстанавливая равновесие. Если идти вот так, просто следовать за ним, не думая, куда и зачем они направляются, в голове всплывали совместные миссии. Жаль только, что закончилось всё слишком быстро. — Вот, — показал Джон на облака, разлитые по земле. — И льдом оно покрывается редко, только в очень страшные зимы, за последнее столетие раза два... Эй, ты действительно останешься? Раньше Говард не пробовал находиться под водой так долго, максимум — месяц. Заснуть внизу на более долгий срок… ему чудилось, это окончательно достроит стену между ним и человечеством, и страх никогда не вернуться в исходную форму всегда оставался где-то на задворках сознания. Но его чудовищная суть больше не означала одиночество. — Останусь, — сказал он. Прижался напоследок губами к щеке Джона — видел раньше, как так делали окружающие в знак привязанности, — а затем упал в воду спиной вперед. Озеро приняло его, как родного, но оглушило в первый момент осенней стылостью. Говард позволил себе промерзнуть до костей, пока медленно опускался вниз, чтобы лучше запомнить этот момент. А потом изменился — и холод перестал его волновать. Осталось только желание закрыть глаза и заснуть, и он не отказал себе в этом, расплываясь, окружая собой камни и странные колонны, покрытые слоем ракушек. Их наличие удивило его, но это могло подождать. Он спросит о них Джона весной, если не забудет, если они не найдут лучшей темы для разговора: в конце концов, Говард прошел пешком целый штат, у него накопилось много историй, которыми хотелось поделиться с Джоном, только с ним и ни с кем другим. Всё это будет весной: разговоры, вопросы, прикосновения. Они вместе выйдут к деревне, Джон сторгует у ее жителей что-нибудь сладкое взамен на травы и рыбу; может быть, они напишут письмо Луизе и Эдгару, и он не забудет попросить последнего, чтобы в один из последних рассказов тот вписал рыжую продавщицу из Техаса. Всё — будет. В полудреме, предшествующей настоящему сну, Говарду показалось, что к нему на дно спускается побег виноградной лозы — и тонкие усики его переплетаются со щупальцами так плотно, что невозможно их разделить даже взглядом.