отвечайте!

петруша долго и вдумчиво смотрит в лицо ставрогина, читающего письмо и словно бы не замечающего присутствия постороннего наблюдателя, прислонившегося к дверному косяку и склонившего голову набок. резким движением Nicolas откладывает лист бумаги, прихлопнув его сверху массивным справочником, и упирается взглядом в непрошенного гостя, опускаясь щекой на неподвижную (вопреки раздражению) руку. — что вам надобно? я не велел впускать вас. тон опять до ужаса холодный, безразличный и отрывистый. не сильно обидно, просто верховенский понимал — с таким ставрогиным говорить будет сложнее. — я лишь на секунду забежал, по нашему делу, не изволите гневаться. pierre опять блевать тянуло от собственного тона, а ещё более напрягало, что брать роли он не желал. оставался вариант, что это его собственные интонации, срывающиеся на верха, раздражают абсолютно всех. всё еще не обидно, все-таки петр степанович — крепкий малый. — что же вы молчите, николай всеволодович? неужто все ещё держите обиду на меня? так помиримтесь, я ещё раз вас прошу. без вас наше дело никак не возможно-с. — почему вы упорно собственные идеи только "нашим делом" и зовете? или, верховенский, вам больно сознавать то, что только вам, как вы называете, идея эта истинно важна, а остальным вы её искусственно, подкожно посадили? голос николая был полон презрения и какой-то горькой усмешки. человек перед ним был одержимым, причём ощущение, что одержим он им, медленно спадало. этот неутомимо-сумасшедший, ненормальный человек легко найдёт себе нового "ивана-царевича", он сможет, он точно сможет. какая-то ненужность полоснула мысли ставрогина, ему показалось, что вот, подлинность его медленно сходит на нет. а показалось ли? — а ни на вас ли я смотрел, ни по вашему ли образу и подобию поступал? послушайте, ставрогин : да вы же первый начали, первым идеи свои людям в умы вложили, да так глубоко, что они уж не видят, что сами не мыслят, да редко кто понимает, что сходит с ума от сказанного в вашем лице искусителем. да вы же от чистой скуки, для забавы это делать смели! а у меня цель... — мне ваша цель доподлинно известна. — цель моя благая, цель настоящая, цель практически священная, хотя священного ничего не существует для нигилиста. а для меня существует! для меня цель свята, понимаете? — а ко мне-то вы зачем пожаловали? ваши речи мне знакомы : я их слышал много раз. да и моя роль известна, как вы изволили говорить? иван-царевич, верно? было практически слышно, как агрессивный, злой, презрительный смешок сломал воздух. наверное, ставрогин специально старался задеть, ранить и оскорбить собеседника, а этого несгибаемого, на все готового человека оскорбить могло только откровенное пренебрежение к его святыне. так и вышло : виду верховенский не подал — не мог себе позволить, да и актёром был хорошим. разве что дыхание стало прерывистым, почти нервным, тяжёлым. собравшись, pierre снова начал говорить. спокойно, с расстановкой пояснять значимость роли николая всеволодовича в будущем их дела. тут ставрогин не выдержал. он резко ударил кулаком о край стола, вогнав в ребро ладони несколько заноз, и встал, отодвинув проскрипевший по черному паркету стул назад. николай подошёл к верховенскому, абсолютно игнорируя кровоточащую руку. навис над ним глыбой, вводя петрушу в абсолютное замешательство с тенью удивления и даже удовлетворения. рука ставрогина резко схватила подбородок стоящего напротив, испачкав рубашку каплями тёмной крови, густыми и крупными, мгновенно оставлявшими большие пятна причудливой формы, заставив ничего не выражающее лицо смотреть прямо в глаза напротив. — петр степанович, — ставрогин почти рычал, — довольно ваших присказок. я никогда не задаю вам вопросов, ответ на которые меня действительно живо волнует, поэтому сделайте исключение — говорите быстро, честно и без подхалимства. вам я надобен? верховенский стоял в абсолютном недоумении, задрав наверх голову, и удивлялся столь резкому интересу. никогда ещё Nicolas не интересовался чем-то, связанным с идеей, да даже с его ролью, так живо, так сильно, так... искренне? — я попрошу отвечать. верховенский, вам я, николай всеволодович ставрогин, надобен? повисло молчание, длившееся около минуты, прерванное злым окриком "отвечайте!", а через секунду выдохнутым через сжатые зубы "петруша". наконец верховенский вышел из своего отреченного оцепенения и поспешил произнести: — вы, николай всеволодович, вы! только вы и надобны, никого боле, вы — солнце, вы — иван-царевич, только вы! и какой бы ложью это не было, петр степанович и сам уверовал в неё на малую секунду, так живо убеждая собеседника в его исключительности. потому что он был надобен. цель визита явно была достигнута.