полночи ловил стрекоз

ты на моих ледяных руках умер раз семь подряд. в старых заброшенных поездах, шедших на Ленинград, в жутких парадных, на мостовых падал, теряя твердь. вне неслужебных и выходных - шел ко мне умереть. словно собака скулил у ног, вылизав кожу пят. ты до того уже изнемог, что умирал хрипя. кровью багровой залив подол, хлюпнув смелей и горше. ты приходил ко мне сколько мог - может быть, даже больше. бился в агонии, проклинал боли и асфикси'ю. сколько же я тебя не спасал? сколько я оступился? хладное тело забрав в постель, жался к тебе и ник. ты приходил ко мне умереть - страшно, но я привык. by до точки / снегирь

Кирилл сидит на темной кухне, смотрит вперед – смотрит отстраненно, в пустоту. Залипает. Между пальцев тлеет забытая сигарета. «Я приеду, хорошо?» – Андрей написал. «Ты опять?..» «Да» Экран телефона меркнет и гаснет. Комочек пепла падает, огонек сигареты обжигает пальцы, и Кирилл, выругавшись, тушит окурок о донышко пепельницы, зарывая его среди десятков падших собратьев, с какой-то тупой злобой и раздражением. То ли от несильной, но противной боли, то ли от полученного сообщения. Какой это уже раз за последнее время? Третий, седьмой, десятый? «Так я приеду?» «Приезжай»       И не откажешь ведь. Не скажешь, что не примешь, что ложишься спать, или трахаться собираешься, или из дома уходишь. Кирилл так ответил один раз – и утром обнаружил Андрея на грязном истоптанном коврике под дверью. Он вжимался спиной в выкрашенный зеленой краской бетон стены, обвивая тощими руками колени. Прикрытые глаза, мутные, пустые, на бледном остром лице – и мазки подсохшей крови, вытертой рукавом толстовки, вокруг губ и на щеках. Кирилл хорошо помнит, что на миг замер, поймал себя на мысли, что это выглядело почти красиво, эстетично, что ли. Тут же он рухнул на колени на щербатый кафель в багряных пятнах, тряс Андрея за плечи, вслушивался в еле различимое дыхания, не понимая, чего боится больше: того, что у него на руках потенциальный труп со всеми вытекающими последствиями или того, что этот потенциальный труп – его друг. И за эти сомнения, за этот вопрос, ответ на который Кирилл на самом деле знал, он себя в глубине души тихонечко ненавидел.       Он тогда втащил Андрея в квартиру, кое-как дрожащими руками привел его в чувство под душем, выдал какие-то шорты и футболку. Поил дешевой «Душой монаха» – красное к красному, вино к крови. Отпаивался сам. А этот долбоеб сидел и улыбался чему-то своему, то ли кислотным грезам, то ли Кирилловым попыткам вернуть его в жизни, улыбался так, что оторопь брала и отвращение, что ли. И жалость, куда же без нее. Кирилл закуривает еще одну, отхлебывает коньяк прямо из горлышка – триста рублей за пол-литра, слишком явно отдает спиртом, но накидывает знатно, а значит покатит. Схема проста и понятна как дважды два: напиться прилично так, а потом чуть отойти, чтобы воспринимать реальность более-менее трезво, но не слишком. На все-про-все – час с хвостиком. Схема Андрея тоже понятна: постараться надеть одну пару обуви, а не по одному кеду разного цвета, прихватить бутылку чего покрепче, броситься в душные объятия коматозных ночных улиц, не нарваться на неприятности, замереть, задрав голову, под окнами, чтобы убедиться, что Кирилл не спит – как будто это его остановит! – пиликнуть сначала четыре цифры на калитке во двор, дай боже со второго раза, потом набрать код от подъезда (пардон, питерской парадной), выученный наизусть, не выбиваемый из упрямой крашеной башки никаким метом и бухлом. Дальше дело за малым – последний рывок второй этаж, вдавить кнопку звонка, прижавшись лбом к прохладной обивке двери и, путаясь в шнурках, завалиться в квартиру. Можно прямо на пол прихожей, зацепив куртки, протянуть бутылку – почти издевательски, мол, не с пустыми руками в гости пришел. Угощайся. «По шкале от одного до десяти – насколько тебе хуево?» «11» «Прости» «Простипростипрости» «Это птздец» Опечатывается, пишет коротко – значит, прижало конкретно. «Ты далеко? Такси вызвать?» «Забей щас буду» «Пять минут» «Млжет меньше» Кириллу бы прекратить эту тему, обрубить на корню, переехать в квартиру на другом конце города, сменить номера, добавить в чс по всем соцсетям. Стереть себя из чужой жизни, как поступали иной раз его бывшие, но что-то останавливало, может, жалость к Андрею, мерзкая такая, гаденькая, смешивающаяся с чувством собственного превосходства. Смотришь, как ползает и корчится на полу, понимая, что это вроде как и из-за тебя, но с другой стороны – что ты можешь сделать? только облегчить страдания чуть-чуть, да набухать до беспамятства, до забытья. А может, это говорили в нем какие-то остатки дружеского чувства долга, но остатки такие крохотные, что и за них тоже стыдно. Как говорится, внутри тебя есть два волка: один пидор, другой пидор, и ты тоже пидор. Звонок в дверь пронзительный, бьет по ушам, так что Кирилл морщится, снова хороня сигарету в пепельнице, – неужели он не успел протрезветь? Да нет, идется ему вроде нормально, ровно, а может, так только кажется. Андрею, впрочем, явно все равно, насколько зигзагообразно перемещается Кирилл – этому придурку ходится раз в пять хуже, и какой ебнутый автопилот ведет его минут сорок по темным, похожим друг на друга, переулкам… Кирилл открывает дверь, тут же разворачивается, чтобы не смотреть: знает, что Андрей выглядит паршиво. Мокрая от дождя челка липнет на лоб, губы искусаны в кровь – да и щеки тоже – глаза бешеные, звериные. Краем глаза Кирилл замечает, что кеды все-таки разные. Зато носки одинаковые. Хлопает дверь, щелкает замок, шуршит куртка, сбрасываемая на пол. Кеды чуть слышно стукаются об пол. Андрей молчит, старается не сопеть, а Кирилл так и стоит в коридоре, не поворачиваясь к нему. – У меня футболка, – шепчет Андрей, – ад пуст, все бесы здесь. – Вот уж не поспоришь, – почему-то так же шепотом отвечает Кирилл. – Я старался, выбирал, – смеется жутким свистящим шепотом. – Чем упоролся сегодня? – Без понятия. Ты же знаешь, лотерея. Что дадут – то закину. В этом весь прикол. Кирилл чуть не отвечает, что не нравятся ему такие приколы, но прикусывает язык. На плечи ему ложатся руки, холодные, как всегда. Он поводит лопатками, сбрасывая их. Андрей обтирает локтями стены, пытаясь сделать вид, что еще стоит на ногах, но на диван в комнате смотрит вожделенно. В тусклом свете глаза у него черные, как две бездны. И независимо от того, смотришь ли ты в эту бездну, она будет смотреть на тебя в ответ. – Ты идиот, – вполголоса говорит Кирилл, забирая с кухни пепельницу и коньяк, то ли себе говорит, то ли Андрею. Замечает кровь на его щеках, на брови ссадина, скулой как будто по асфальту повозили. Костяшки сбитые. – Это что? – спрашивает. Строже, чем хотел, мягче, чем следовало бы. – Пиздился, – отмахивается Андрей, движение рваное и резкое, – пидором назвали.       – На прав… – Кирилл замолкает на полуслове, снова прикусывает язык, морщится от боли. Потому что прикусывает язык фигурально, а на самом деле вонзает зубы в щеки, чтобы глупые слова не лезли изо рта.       Андрей и не обижается ни на что, сплевывает кроваво в ладошку и идет (ползет по стеночке) в ванную отмывать, на полпути замечает:       – Так они сами назвали и сами полезли. По земле поваляли и отъебались.       – А тебе настолько похуй? – Кирилл идет за ним, следит, чтобы не споткнулся по дороге. Раковину разъебать – это же милое дело, на Андрее заживет все, как на собаке, на раковине, увы, нет.       Свет в ванной он не включает, и Кириллу приходится самому вдавливать залипающий выключатель в стену. Выглядит еще хуже, чем мог бы, но близкая смерть этому мудаку даже к лицу. Морда осунулась, под глазами синяки. Побрился криво, на шее порез, залепленный пластырем, наполовину отклеившимся. Кирилл пластырь срывает, комкает и кидает в раковину, а огромные зрачки Андрея расширяются еще сильнее от этого недоприкосновения.       – Чего стоишь? Руку мой давай. Отхаркивайся. Дай я ребра посмотрю. Кирилл задирает футболку, надетую наизнанку – швы уродливо проступают по телу, надпись почти не видно (оно и к лучшему) – думая о том, что Андрей, наверное, специально нарывается, чтобы он потом беспокоился, смотрел на тощие бока и чуть впалый живот, на синяки и ссадины, отклеивал и приклеивал пластыри.       – Знаешь поговорку: наденешь шиворот-навыворот одежду – будешь бит? – все-таки не удерживается от дурацкого комментария Кирилл.       – Да, мне похуй, – отвечает и на заданный несколько минут назад вопрос, и на прозвучавшую только что фразу. – Как будто ты не знаешь, блять.       Сплевывает, полощет рот, чертыхается от прикосновения к свежему синяку.       – Ты довольно бодрый для своего одиннадцать-из-десяти-состояния-хуевости, – замечает Кирилл.       – Так я держусь из последних сил, – и щурится, но не от боли, а довольно, как кот, когда виска и скулы касается ватка с перекисью.       – Жить будешь.       – Только сначала умру, – чуть слышно добавляет Андрей, почти касается запястья Кирилла – и тут же отдергивает руку, будто хотел поводить пальцем над свечой, но обжегся.       Обжегся он еще давно, года два назад. Шутка ли – хер помнит сколько литров водки на двух двадцатилетних парней, несчастных и не нашедших никого, кроме друг друга. И уже не докопаться до истины, кто из них двоих по приколу предложил поцеловаться, а кто по приколу согласился. Только Андрея на этом перекрыло совсем.       – Иди ляг, – говорит Кирилл, – ребра у тебя целы вроде. Но ты все равно ложись.       – Ты просто боишься, что я тебе квартиру разнесу, – язвит Андрей, но идет в комнату и ложится, не забыв глотнуть коньяка. Смотрит в стену, на стене тень, похожая не то на мешок с мусором, не то на слоненка из диснеевского мультфильма. Не стремная ни разу, короче, но Кирилл все равно послушно закрывает ее горшком с цветком, потому что Андрею в ней видится всякое, как он говорит, нехорошее. От цветка, конечно, одно название – сухие палки – и весь смысл его существования в квартире только в том, чтобы загораживать кусок стены раз в пару месяцев.       – Полночи смеялся, полночи плакал, полночи ловил стрекоз. Я так испугался, что ты исчезнешь, что снова к тебе приполз, – Андрей шепчет вникуда, он всегда эту строчку повторяет, когда приходит, так он фокусируется, не дает реальности рассыпаться на кусочки. Кирилл пытается представить, каково это – когда мир разбивается на мириады осколков, и ты разбиваешься вместе с ним, разлетаешься разноцветными стрекозками, а потом пытаешься собрать себя из этих кусочков, но у него не получается. То ли слишком трезвый, то ли слишком… нормальный? – для таких вещей.       – Полночи смеялся, полночи плакал… полночи смеялся, полночи плакал… – заводит, как пластинку, приникает к горлышку бутылки, будто это ему поможет.       Ничего ему не поможет.       Кирилл обжигает горло последним глотком коньяка, закуривает и протягивает сигарету Андрею, пытаясь занять его какими-то будничными механическими действиями. Он каждый раз пытается не дать ему разбиться, не дать ему умереть, но никогда не получается. А смотреть на чужие смерти раз за разом немного невыносимо, особенно когда знаешь, что это вот-вот и неминуемо произойдет, пусть даже и смерти эти понарошечные, невзаправдашние. Пусть даже тебе вроде как похуй на этого человека.       – Почему каждый раз ты приходишь умирать ко мне? – спросил однажды Кирилл.       – Потому что умирать я могу где угодно, а воскреснуть – только рядом с тобой, – просто ответил Андрей, стараясь не встречаться взглядом с Кириллом.       С тех пор вопросов у него больше не было.       – Там в прихожей джин. Хороший. Бомбей сапфир, – говорит Андрей, глядя на превратившуюся в причудливую хохлатую птицу тень.       Кирилл молча приносит, откручивает крышку и отхлебывает. Джин он не любит, но сейчас уже все равно, что пить, надо нахуяриться так, чтобы ноги не держали. Андрей тоже пьет, проливает чуть-чуть, облизывает разбитые губы. Их, должно быть, щиплет, но ему все равно, и Кириллу тоже почти все равно.       – Я вот, знаешь, чуть не рассыпался на улице, – говорит, – еле сдержался. Потом взял себя в руки и пришел. А сейчас снова чувствую, что рассыпаюсь. Стрекозы не ловятся. Ты исчезаешь.       Кирилл понимающе – вообще-то нет – кивает, показывает на бутылку, мол, ты пей, пей, вдруг вырубишься быстрее, чем все начнется, хотя прекрасно знает, что Андрей не вырубится. Идет на кухню за полотенцами и льдом, потому что понимает, что катарсис всей этой ебаной ситуации близок.       Читал он про такую штуку – ханахаки. Это когда ты от неразделенной любви цветы отхаркиваешь. Андрей если бы и блевал чем-то эдаким, то разве что сколопендрами, а так все гораздо прозаичнее, к сожалению или к счастью. Кирилл вообще много чего читал, пытаясь понять, отчего человек регулярно истекает кровью без видимой на то причины, но принять это как данность оказалось проще, чем разобраться.       – Ты же знаешь, что мне плохо не потому, что я упарываюсь? Я упарываюсь, потому что мне плохо, – шепчет Андрей, глаза мутные, поволокой затянуты. Он сползает с дивана на пол, садится на колени перед Кириллом, опускает голову ему на плечо.       – Знаю, – каждый раз он так извиняется. Значит, пора стягивать с него футболку, растянутый ворот которой все равно будет казаться душащим.       Кирилл закрывает глаза и про себя считает от трех до одного.       Андрей обхватывает себя руками, вцепляется в ребра, судорожно втягивая воздух, ногтями прямо по синякам, царапает грудную клетку, будто пытается выпустить что-то, что грызет его изнутри. По губам его течет кровь, в сумраке комнаты она кажется черной, а может, такая она и есть. Хрипит, слезы из глаз, и Кирилл прикладывает лед, завернутый в полотенце, к его бокам, солнечному сплетению, сердцу, пока не понимает, что Андрей и так холодный, холоднее, чем стылая вода.       Замерзшими руками он втаскивает его на диван, садится рядом, обнимает руками свои колени, раскачивается вперед-назад, даже когда понимает, что Андрей снова дышит, спокойно и глубоко, а на щеках проступает румянец.       Кирилл безуспешно пытается забыть, стереть из памяти все произошедшее, но он помнит каждый ебаный раз, каждую ебаную смерть. Особенно первую, когда он не понимал, что делать, думал, скорую вызывать, а Андрей, понимающий не больше его самого, хрипел и шепотом умолял не делать этого, зарывал пальцы в ворс окровавленного ковра. Кирилл тогда сел рядом, обняв его, как ребенка, баюкал на своей груди, а сам чуть ли не ревел – от страха и собственной беспомощности.       Кирилл смотрит на мирно спящего Андрея, на его окровавленные губы и подрагивающие веки, на почти детское выражение лица. Он ищет в себе остатки эмоций, надеясь нащупать облегчение, радость, отвращение, ужас...       Он хочет почувствовать хотя бы что-то.       Но не чувствует ничего.

***

• "ты на моих ледяных руках..." – до точки / снегирь – https://vk.com/snegirochka в тексте был изменен пол лирического героя. оригинал текста: https://vk.com/snegirochka?w=wall-164032490_1187 • "полночи смеялся, полночи плакал" – серафима ананасова – https://vk.com/ananaaasova В этих строчках небольшая отсылка на мою работу «трагедия вселенского масштаба». • мысли Кирилла про бездну – аллюзия на цитату Ницше "И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя" • искусанные щеки – при употреблении некоторых наркотических веществ, челюсти могут неконтролируемо двигаться или их может сводить судорогой. Отсюда прикусывание внутренней части щек • незаконченная фраза Кирилла ("На прав...") – на правду не обижаются • мем с волком реально существует, можете поискать