Твоя девочка

      Мне же нужно с чего-то начать, м?       Начнем с тебя. И почему ты не даешь мне покоя? Почему снишься именно так: горячо, сладко, мокро, бесстыдно? Почему я хочу именно тебя? Ну что в тебе особенного?       А есть оно — особенное. Потому что таких, как ты, больше нет. Потому что ты такая одна — дерзко-сладкая, как ягода красной смородины, такая яркая, манящая. И я бы с удовольствием забыла ту случайность, что впаялась в мою память намертво и теперь разъедает душу серной кислотой. Я бы рада была не знать тебя, но…       Но в ту ночь, когда мы оказались в одной постели — боже, какие же мы были пьяные тогда, — ты сказала:       — Тут так холодно! Давай я лягу спать с тобой, все равно подниматься в такую рань!       А что я? Я всегда любила брюнеток.       Пахло шампанским, потому что на том блядском командировочном корпоративе на тебя пролили полбутылки, наверное, разом. Я ведь сама раздела тебя, потому что твои руки не слушались. Мои тоже. Но рубашку — персиковые кружева, пуговки, молния на спине, — все же сняла. И, клянусь, лучше бы ушла тогда, пила до утра в баре, душила свои «хочу», или бы сразу бросила тебе одеяло и отвернулась к стене.       — Холодно, — проговорила ты, а я смотрела на твои губы, на влажное пятно от шампанского на шелковой коже и понимала, что уйти уже не смогу. А потом я тебя целовала. Долго, тягуче, и ты, возможно, вовсе этого не хотела, но позволила, потому что я умею уговаривать и без слов.       У тебя на шее три родинки в ряд, ты знала? Я тоже нет. Но теперь они мне снятся.       Юбку ты сняла сама, вместе с бельем, чулки не позволила я, потому что люблю задерживаться ладонью на стыке шероховатой резинки и кожи. Не сказать, что ты была против, когда мои ладони скользнули между разведенных ног и ты прижалась ко мне, выгибаясь кошкой, а твои соски терлись о мои. Ногти впивались в мои плечи, когда… Как вам это описать? Я знаю, как вколачивают в горло член, как дерут, намотав волосы на кулак, и говорят, что ты хорошая сука. Когда ты сама целуешь красивую девочку не только в губы, я описывать не умею. Слишком неясно, кто из вас ведущий, а кто ведомый, то ли ты, вылизывая ее, то ли она, разметав волосы на подушке и выстанывая бредовую похвалу: котенок, зайка, моя девочка.       Да, я твоя девочка, тебе можно все.       Я сама кончила, пока трахала тебя пальцами. Не знаю, заметила ли ты, как замерло мое дыхание и почти остановилось сердце, но я точно заметила, как твоя кожа покрылась мурашками, пальцы смяли простынь, дрогнули ресницы. Я заткнула тебя поцелуем и растекалась, пока ты терлась о мое бедро. И было — кайфово. Потом, когда ты спала, тебе было плевать, что тебя, голую, рассматривают в полутьме. Ноги, ягодицы, ломкую линию позвоночника и плеч, темные локоны на подушке и зажатую еще в кулачке простынь. Ты мне тогда показалась такой хрупкой и маленькой, что к горлу подкатила горечь, и я курила, одну за одной, думая, что утром обязательно скажу тебе, что хочу тебя всегда такой видеть.       — Как же болит голова!.. Только почему я… — сказала ты наутро, глянув испуганно и умоляя: соври, пожалуйста, соври.       — Шампанское, — пожала плечами я. — Ты вся промокла, пришлось снять одежду.       Все как всегда. Ты проходишь мимо каждый день — как иначе, если мы работаем в одной фирме, — и делаешь вид, что мы даже меньше, чем просто приятельницы.       Я стою в курилке, стряхиваю пепел в банку и уже ни о чем не жалею. Одна ночь того стоила, даже такой ценой.