Fiara

Dark Sarah — Dance With The Dragon Eivør vs Tom Hodge — Walk On By — Говорят, она поднимает из земли мертвецов, — за словами следует звон разбитого стекла и шелестящий шёпот, она рвёт нитку жемчуга на своём запястье и жемчужины раскатываются по каменному полу. — Такой силы не было даже у тёмных волшебников. Что королева-мать отдала за такое дитя? Почему они не спрашивают, кому? Кому подносят дары за палачей? Ни тёмная, ни светлая, застрявшая между миров, она идёт, не различая пути, ибо дорога у бездушной одна — к Беллатрикс. В ней течёт кровь Беллатрикс, в ней бьётся судьба Беллатрикс. Я была твоим первым словом. Она сидит теперь неподвижно, покрытая чёрным кружевом, слушает вкрадчивые голоса тех, кто остался верен ей. Разглядывает серебристые жемчужины, поблескивающие на полу, будто маленькие луны. Тело каменеет от каждого слова, но камень исходит трещинами, и вспыхивает чувство, похожее на бесконечное воскрешение, без конца и начала. Замок погружён в оцепенение, бежать больше некуда, она придёт. На каждую тёмную ведьму для баланса существует белый рыцарь. Но не каждой ведьме достаётся дитя королей-узурпаторов, нечистых королей, недостойных короны. Дитя, следующее за своей ведьмой. Беллатрикс машет рукой и по залу разливается музыка, по бокалам напитки, алое смешивается с золотым, так будет и когда придёт её палач. А пока время праздновать и танцевать. И она кружится в отблесках пламени, и сама, будто объятая пламенем, смеётся, захлёбываясь последними мгновениями, что ей отмерены. А потом лишь наблюдает за другими, проносящимися мимо неё и старательно делающими вид, будто эти стены и впрямь полны радости и беззаботности, пока она снова застывает как статуя. Первый удар раздаётся в полночь, когда луна изливается молоком и вымачивает шпили замка. Беллатрикс, сидящая на железном троне бесславия, поднимает голову, как зверь, почуявший добычу. Только она не зверь. Земля рыдает, изнывая от тяжести чужих шагов, стремительных, неустанных. Стены замка дрожат от порождаемого предназначением грохота. Люди суетятся в страхе, но Беллатрикс спокойна, сердце почти не бьётся в груди, застывшее в ожидании приговора. Она отдаёт приказы, и голос её так силён, что никто не смеет ослушаться. Она желает продолжать пировать, когда палач явится за ней. Ворота, скрывавшие замок, пали. Преград на пути её судьбы больше нет, Беллатрикс это чувствует, как и каждый её шаг, её гнетущее и призывное приближение. Когда она входит в залу, облачённая в серебряные доспехи, сияющие, словно звёзды, факелы на стенах, зашипев, вспыхивают. С её меча капает кровь, волосы рассыпаны по плечам, а взгляд — пронзительный, ищущий, тут же находит необходимое, желаемое. И они смотрят друг на друга, будто их взгляды спаяны, и больше никого вокруг не существует, ибо момент истины наступил и сделал окружающих жалкими. Они смотрят друг на друга и узнают, будто тысячи лет между ними тяготело предназначение, и всё изнывало от тоски. И вот они узнают друг друга, узнают, и палач движется в сторону темной ведьмы, оставляя за своей спиной вошедших следом воинов и родителей, коронованных без чести. Беллатрикс встаёт, чувствуя, как тяжесть, налившая тело, испаряется. Но оставляет нечто совсем иное, непривычное, неизведанное, чему нет ни названия, ни объяснения. Музыка смолкает, движения исчезают, та, чьё имя выбито в пророчествах как синоним к мору, стремительно приближается, на ходу сбрасывая доспехи. Из-под них выбивается белая ткань, развевающаяся на ходу. Безжалостная, неумолимая, она всё движется вперёд, сокращая расстояние, высеченное годами поисков и жажды. Её меч царапает пол со скрипящим звуком, камень изнывает под остриём лезвия. Её приближение несёт запах базилика, и Беллатрикс едва не делает шаг вперёд, сражённая видом её нечеловеческой красоты и запахом древней магии, благодаря которой она была рождена. — Я искала тебя всю жизнь, — говорит она, останавливаясь перед ведьмой, и голос её звучит как сотни вёсен, потонувших в цвету. — Отчего же смолкла твоя музыка? — спрашивает она, махнув свободной рукой в сторону, и выглядит так, будто не понимает, зачем пришла и почему веселье стихло. Она оборачивается назад и кричит: — Я хочу, чтобы вы танцевали! И следом протягивает свою руку Беллатрикс. И всё происходит так, как должно, Беллатрикс вкладывает в раскрытую ладонь свою, слыша, как падает на пол окровавленный меч. Она оказывается в объятиях, и становится горячо рукам, груди, сердцу — предательски горит в самой сердцевине её существа чувство пленения. Всё становится на свои места, судьба вершится, так почему она по-прежнему жива? Они кружатся в танце под неистовство музыки и огня, глядя друг другу в глаза, вдыхая один воздух и чувствуя дыхание, пульсирующее между ними. — Они не дали мне имени, — говорит она, вглядываясь в карие глаза. — Потому что назвать меня должна ты, так скажи же, скажи мне! Позови меня! Беллатрикс молчит, запоминая каждый миг этого свободного кружения и лёгкости, запоминая, как всё быстрее начинает биться сердце, ставшее в разы больше. И сходятся линии судьбы на их руках, одно смешивается с другим, в груди бьётся лишь слово, желающее свободы, желающее быть узнанным. — Гермиона, — шепчет Беллатрикс, и слово распадается на камни, на самоцветы, рассыпающиеся повсюду своим мерцанием. Глаза предначертанной вспыхивают золотом, и она смеётся, запрокинув голову и кружа их обеих ещё стремительнее, прижимая Беллатрикс ещё отчаяннее. Названная, наречённая, она вновь смотрит в глаза Беллатрикс. — Я видела тебя во снах, но даже там ты была недостижима, — говорит Гермиона, и взгляд её пылает таким неистовством и тоской, что Беллатрикс едва не задыхается от боли, её руки крепче сжимают тонкие пальцы Гермионы, но та продолжает. — Ты ускользала и наяву, и во сне, а они говорили, что однажды я получу тебя. И я проливала кровь только за звук твоего имени. Ибо оно было всем, что я помнила с первого дня существования. — Ведь ты рождена погубить меня, — отзывается Беллатрикс, и улыбка ложится на её воспаленные губы, делая похожей на старых богов, чьи лики скрыты тысячи лет, ибо смертные не способны выдержать их красоты. — Это твоё предназначение. Она говорит это, слыша собственный голос откуда-то издалека, потому что поглощена чувством, от которого, вырвись оно наружу, расплавится всё живое и твёрдое. Говорит, пока невидимые путы связывают их, прошивают сердца. — Разве смогу я навредить тебе, когда знаю теперь, каково держать тебя в руках? — спрашивает Гермиона и смеётся. — Я низвергла богов, давших пророчество. Короли, породившие меня, поплатившись душами, сложили корону. Я привела их в дар тебе. Ибо и я твоя. Беллатрикс останавливает танец, глядя на Гермиону полными черноты глазами. — Так склонись предо мной и ты, — требует она, чувствуя, как преломляется само пространство от силы, что окутывает её предначертанную. В это мгновение, кажется, застывает всё живое, и время трещит и искрится. Гермиона разводит руки и, глядя Беллатрикс в глаза, опускается на колени. И вся её звериная красота и животный дух смиряются перед тёмной ведьмой. И тогда Беллатрикс опускается перед ней, обхватывая её лицо ладонями. Когда она целует её, небо, вспоротое молниями, изливается дождём, размывая багряную землю. Пламя факелов неистовствует, грозя перекинуться на стены. А они всё стоят, слитые воедино, расколовшие пророчество и предназначение. И когда поднимутся они, мир познает новую власть. Над руинами взовьётся запах базилика.