Ноктюрн

      Лунный свет серебрил подъездную дорожку, а тени бережно укрывали запущенный сад. Он остановился и прислушался: из распахнутых настежь окон старого особняка лилась музыка. Незамысловатая мелодия, полная совершенно особенного очарования разливалась вокруг, смешивалась с тихим пением ночных птиц и стрекотанием сверчков. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул пряный летний воздух.       Тогда тоже был август. Необычайно жаркий, наполненный вездесущим цветочным духом и сладким виноградным соком. Он растекался бордовыми разводами на пальцах и кружил голову не хуже вина, которым ему еще предстояло стать. Или голова кружилась каждый раз, когда он видел ее? Он не помнил. Зато помнил городскую площадь и длинную юбку темно-бордового шелкового платья, совсем не подходящего для молодой девушки, но так отчаянно идущего ее черным глазам и смуглым щекам. Потом он узнал — это платье не было подходящим, просто единственным.       Входную дверь обвивали розы. В темноте не было видно, но он отчего-то уверен, они — бордовые. Темные тяжелые бутоны с тягучим сладким ароматом. Они чудесно смотрелись в ее волосах. Расцветали кровавыми каплями по белому покрывалу. Тогда на ней тоже было бордовое платье. Они решили — на счастье.       Розы отцветают удивительно быстро. Он осторожно разрезал жесткие плети и толкнул легко поддавшуюся дверь. Верно, никому не приходило в голову запирать ее. Стоило шагнуть за порог — и музыка навалилась на него, потащила за собой, помогая не заплутать в коридорах и залах. Зов, которому нельзя было не поддаться.       Большой бальный зал казался залитым серебром. Она кружилась, беззвучно переступая, растворяясь в лунных дорожках и возникая заново, безусловно следуя каждому такту музыкальной шкатулки. Густой запах роз и винограда забивал легкие, мешал сделать еще вдох, наполнял тяжелой слабостью все тело, мешая сделать еще один шаг. Совсем как тогда.       Бордовых роз было много. Очень много. От их запаха, смешивающегося с запахом ладана, слезились глаза. Он беспомощно закрывал их, стараясь не смотреть. И не слушать. Не осознавать. Но все равно видел. Как смуглые щеки постепенно окрашивала бледность, как болезненно выцветала чернота глаз, а бордовый капал густыми кровавыми сгустками с каждым мучительным кашляющим спазмом. Будто все краски собрались в нем одном. Несправедливо. Неправильно. Он хотел кричать об этом, но из горла вырывался лишь слабый хрип, заглушаемый церковным песнопением. Не услышанный никем, кроме…       — Все можно исправить, — он не разглядел насмешки за успокаивающим шепотом.       Музыка смолкла, застыла с распрямившейся пружиной внутри шкатулки, оборвав танец на полушаге.       — Хочу еще! — она капризно топнула ножкой.       — Сейчас, — он шагнул вперед, с трудом преодолевая сопротивление собственного тела. Приблизился, ощущая, как гнилостно-сладкий запах делается совсем нестерпимым. Она следила за каждым его движением, пока он поворачивал ручку завода. Тонкие ноздри беспрестанно шевелились, жадно вдыхая запах. Сам он старался не дышать совсем — в зале больше не пахло розами, только кровью. Высохшей, застарелой и совсем свежей.       — Ты выходила, — жизни в его голосе было не больше, чем в скрипучей песни музыкальной шкатулки.       — Потанцуй со мной! — Она улыбнулась и протянула руку.       Она улыбалась в лунном свете, стояла перед ним, а он был так счастлив, что не разглядел холодной бледности лица. Не почувствовал ледяного прикосновения пальцев. Не различил крови за одуряющим запахом роз.       Исправить можно все.       Узкий серебряный клинок казался продолжением лунного света. Он был быстр, но она почувствовала что-то и успела отшатнуться. Музыка зазвучала громче, оплетая тягучей паутиной, но он словно и не слышал ее — следовал тактам, кружась по залу в своей собственной мелодии выпадов и уклонений, пока она не оборвалась, застыв едва слышным вскриком.       В лунном свете бордовый сливается с черным. Чернота заполняет собой все вокруг, но иногда не остается иного выбора, кроме как принять ее. Исправить можно не все.