Проклятие Почти-вечности

      Лютик стар, но все еще одевается в вычурные одежды ярких цветов, от которых рябит в глазах; «Какая разница, — говорит он ворчащему Геральту, представая перед ним в очередном пурпурно-зеленом одеянии, — То, что я в годах, не может помешать мне подчеркивать свою природную красоту этими прелестными вещами!». Геральт продолжает ворчать, но признается себе, что бард прав — причудливые тряпки славно выделяют его стройный стан. Наряды менялись с каждым новым днем, но шапочка с пером цапли оставалась неизменной.       Лютик стар, но все еще пользуется славой у женщин; это становится предметом шуток Геральта, обычно шутить не любящего. «Ну, зато ее отец не наваляет тебе за то, что ты обидел его любимую дочь, поскольку, я полагаю, он уже почил», — насмешливо говорит ведьмак, когда Лютик рассказывает про свою очередную любовную неудачу. Бард заводится еще сильнее, отчаянно жестикулируя и в порыве эмоций задевая кружку с элем: «Нет, Геральт, представь себе, она все не так поняла и даже не стала слушать — обругала и ушла, оставив меня с разбитым сердцем! Воистину, минут века, а я никогда не пойму женщин!».       Лютик стар, но его голос все еще чист и звонок, как многие годы назад; он поет каждый день, любовно перебирая струны эльфской лютни, которой не изменил спустя столько лет. Поет своим поклонникам — любителям прекрасного, что никогда не скупы на рукоплескания, поет множеству своих дам, что не скрывают обожания и даже в преклонном возрасте не стесняются проявлять поистине девичий восторг, но больше всего Лютик любит петь Геральту. Угрюмому Белому Волку, в скитаниях с которым были написаны лучшие и самые проникновенные баллады; «Наверное, ты моя муза», — однажды пошутил Лютик, а Геральт лишь махнул свободной от трав рукой, продолжая готовить эликсиры под мелодичное бренчание.       Лютик стар, и теперь у них с Геральтом одинаковый цвет волос; «Как думаешь, я сойду теперь за Белого Волка?» — вопрошает певец, когда ведьмак застает его за примеркой боевого снаряжения, и тот отвечает: «Тебе не хватает шрамов», — еле сдерживая смех. Лютик делает обиженное лицо, и его морщины становятся глубже, но уже спустя пару мгновений разглаживаются, когда трубадур звонко восклицает: «Нужно написать балладу о странствующем барде, ставшем ведьмаком!» — Геральт уже не сдерживается, и небольшая комната наполняется смехом.       Лютик стар и вместе с тем болен; ноги, прежде гибкие и сильные, уже не слушаются и ноют от долгой ходьбы, а сердце все сильнее болит вечерами, и бард почти не отрывает руки от немеющей груди. Геральт готовит ему эликсиры — не ведьмачьи, а совсем обычные, человеческие — которые снимают боль и помогают уснуть ночами; он не доверит Лютика даже придворному лекарю самого Эмгыра, и поэтому порой уходит на рассвете за стены Новиграда, чтобы собрать больше трав и затем остаток дня провести в лаборатории. Ясными вечерами, окрашенными в охристо-алый, Геральт помогает Лютику выйти на террасу, чтобы вместе посмотреть на заходящее солнце. «Поедем в Каэр Морхен, — говорит бард то ли в шутку, то ли в бреду, — Я готов лечь на ваш проклятый стол и пройти Испытание Травами, может, Йеннифер что-нибудь придумает? Может, мне уготовано почти-вечность провести бок о бок с тобой, а я увядаю в Новиграде? Как ты вообще без меня будешь?», — Геральт в ответ молчит, но его сердце сжимается в спазме, бесконтрольном даже совершенному ведьмачьему телу.       Лютик стар, но не боится смерти; даже на смертном одре, заходящийся в чудовищном кашле и стонущий от боли, он умудряется нести ахинею про прелестную костлявую деву с косой, идущую по его душу. Геральт сидит рядом в полном безмолвии; эликсиры уже не снимают боль, и все, что ему остается — сжимать бледную руку барда, подергивающуюся в легких судорогах. Сколько видел он смертей? — тысячи, которые воспринимал хладнокровно, но к этой оказался не готов; в этот раз ведьмак готов взяться за серебряный меч и сойтись в поединке с самой смертью за одну лишь душу умирающего друга. Только коса костлявой девы незрима, и с ней не скрестишь даже лучший из мечей; рука Лютика обмякает, и чуткие ведьмачьие пальцы на худом запястье уже не чувствуют пульса.       Лютик уходит, оставляя Геральту эльфскую лютню, шкаф, набитый пестрыми тряпками, несколько томов песенников и проклятие почти-вечности в одиночестве. Жители Новиграда опечалены смертью мэтра и толпятся на церемонии похорон под холодным ливнем, рыдая и причитая; жаль, у ведьмаков не работают слезные железы. Невысокий холм свежей земли на кладбище в Застенье сплошняком усеян траурными цветами; у самого надгробия Белый Волк кладет букет лютиков — в конце концов, он никогда не отличался фантазией.       Геральт сворачивает свою лабораторию в тусклом свете одинокой свечи, аккуратно складывая колбы в дорожные сумки. Кладет оставшиеся пучки трав, закупоривает склянки со спиртом для эликсиров; сборник баллад, написанных от руки, — отдельно. Оглядывает пустую комнату Лютика, задерживая взгляд на постели, устланной тенями, но тут же одергивает себя. «Пора уходить», — у коновязи уже ждет Плотва, пожевывая сено и сонно поглядывая на своего хозяина. Задолго до рассвета по вымощенным улицам слышится цокот копыт у самых ворот — Геральт навсегда уезжает из проклятого Новиграда.       Время возвращаться на большак.