lucide droom

Тело дрожью полдня заходится, но Генья сам с собой ругается и радуется, что напялил в школу длинную толстовку. Математика сегодня была двухчасовой. У них она чуть ли не каждый божий день, но Генье разница какая, когда нет ни одного вечера, в который он бы брата не видел. И ни одного вечера, когда Санеми не рычал бы на него, не хоронил в упреках, не толковал о бесполезности Геньи жёсткими, острыми словами, все равно что его ресницы. Они как ледяные иглы — колят и жгут холодом душу, а Генья сам — гребаный мазохист. Потому что нередко сидит над уроками до посинения, соглашается с аники, что, да — бестолочь он, что не спать ему с домашкой полночи, что проку в этом никакого нет. И ждет терпеливо, когда измученного школой старшего брата вырубит почти младенческий сон. Генья как чертова пуля улетает в душ, потому что соблазн заглянуть в комнату Неми-нии, залипнуть на его мягкие ото сна черты и бесцеремонно пустить руку в штаны — слишком велик. Генья давно хер положил, что это неправильно. Пиздить за тупняк над задачей — тоже неправильно, но Санеми будто ловит кайф от этого, и Генья не противится. А смысл? Но он ревёт под обжигающе горячим душем, до боли член сжимает и закусывает губу, на днях проколотую заботливыми руками Канао. Да, он чёртов мазохист — кажется. Но боль на душе и внизу живота не нравится ему ни разу. Генья жмурится и скулит, потому что безумно хочет чёртового тепла. Он абстрагируется от собственной руки и наебывает себя нечаянными фантазиями. Руки Неми-нии, вообще-то, очень мягкие. Правда, неласковые. От этого больше плакать хочется, и свободная ладонь сама собой между острых зубов оказывается. В ванной парилка безбожная, запах городской воды и отдалённый, едва ощутимый — запах его нездорового возбуждения. Шум мелких струек утаскивает Генью из реальности. Ему все ещё больно, но уже не так холодно. Собственная рука двигается обманчиво мягко, и в этот раз Генья торопиться не может — полдня нытья между ног и под сердцем требует нежности, но как ни крути — все это херня суррогатная. Холод вернётся же. Взглядом аники, въевшимся в память, и его жесткими словами. — Неми-нии… Генья как девчонка скулит, пищит — не пойми, что за звуки вообще, — но внизу приятная дрожь копится и пальцы как током херачит. — Зачем я люблю тебя /так/, Неми… Мой с-. самый замечательный а-. аники… Генья снова закусил ладонь, чтобы не заныть во весь голос и не содрать в попытках себя заткнуть лабрет с губы. Сладкая тяжесть щекочет в паху — ноги подкосило. Впервые так. Хорошо и больно. Генья воду выключил. Сидит в ванне, разведя ноги, пряча лицо в ладонях, и тяжело дышит. Холод не приходит. Генья и не зовёт его, и от приятного вымысла не уходит — сложно. Руки Неми-нии мягкие. Касаются плеч ласково-ласково, непривычно. Генья млеет и спиной облокачивается о холодную стенку ванны, не вникая туманным умом, что шторки, которая была, вообще-то нет. Он с глазами закрытыми и не слышит ничего, кроме собственных инстинктивных фантазий, кажущихся сном. Тепло. — Не трать зазря воду больше, дурной. — Не буду… Ненастоящие, выдуманные им руки перебирают мыльные от несмытой пасты пряди, поглаживают по бритым вискам. — Прости меня, маленький. — А?.. Что-то в голове не по плану пошло, и Генья испуганно глаза распахнул — он или уснул, или нехило проебался. Санеми смотрит на него сверху вниз, прижимает его мокрую бестолковую, блин, башку к пижамным штанам и хмурится. — За что простить, аники?.. Санеми сильнее брови сводит. — За то, что слушаю правила и нормы, но не тебя. Генья брата не стесняется, но сейчас — краснеет, белеет, снова краснеет, как ебаный диод на гирлянде, и снова прикрывает глаза. — Ты мне снишься? — Нет. И не пизди себе, я слышал прекрасно, как ты дрочил тут и имя моё стонал. Генья точно проебался. Или он гребаный мастер осознанных сновидений. — Пиздец. Ему по губам крепко шлепнули, но Санеми как опомнился — тут же ласково огладил их большими пальцами. — Не матерись. «А мастурбировать в ванной среди ночи на мысли о тебе — можно, значит?» Генья совсем обомлел, и ему стало дико лень смущаться, извиняться, теряться — жар по щекам больше не скакал. Генья стал внимать долгожданным ласкам — страшно только, что и это может быть неправдой. — Вставай давай и спать вали. Утром не проснёшься. Санеми оставляет его наедине так же бесшумно, как вошёл. Генье досадно, а ещё трудно встать — ноги затекли и от отходящего оргазма гудели, — но он поднимается и неторопливо одевается в пижаму. Минут через пять реалистично звучит до боли привычный раздраженный голос. — Быстрее давай и ко мне в кровать, тормоз. Генья улыбается и старается не плакать снова — этим сном лучше, наверное, насладиться, прежде чем он развеется? Правда, обнимают его вполне по-настоящему.