Платок со звёздочками

Он не мог не узнать его, своего собственного слугу, пляшущим на импровизированной сцене посреди площади, средь бела дня, в женском платье, с распущенными волосами, обнажёнными плечами и сверкающей, бесстыдной улыбкой, мало чем отличавшимся от окружавших его девушек – случайному зрителю и не заметить. Но он заметил. А как можно было иначе, если этот мальчишка будит его ровно в восемь утра каждый день и большую часть своего дня тратит на исполнение его поручений с переменным успехом и часто сомнительным качеством. Он просто не мог не узнать его: худое, остроносое лицо, покрытые бледными, редкими веснушками скулы. Сами веснушки – серые, под стать чёрным волосам, как сочетание колдовства и города, и глаза, зелёные, как абсент, из-за которых колдовство в этом образе побеждало. Зелёная же лента, какой юноша по его приказу заплетал волосы. Хотя, чаще всего, господин заплетал ему их сам, желая, чтобы всё, касающееся него, даже слуга, выглядело идеально. Сейчас же идеально не выглядит ровным счётом ничего. Даже эта лента повязана не на конец косы, а на шею, как одно из тех модных нынче украшений, так полюбившихся легкомысленным дамам. И не менее легкомысленным слугам, видимо, тоже. Такое украшение, далёкое в глазах господина от красоты, но очень близкое к дешёвой пошлости, сочетали обычно с соответствующими платьями, в каких и впрямь разве только на улице плясать. Одно из таких платьев сейчас на его слуге - красное, с цветастой тряпкой, повязанной сверху, словно вторая юбка. Хотя, пожалуй, на тряпку всё же похоже сильнее. Танец вдруг обрывается, музыка тоже, но лишь на миг, как раз чтобы выступающим успеть выдохнуть и вдохнуть, господину - подойти к сцене поближе, а его слуге - сдёрнуть с шеи развязавшуюся ленту, заткнуть за пояс. То есть, за ту яркую тряпку, завязанную на поясе узлом. Успевает ещё громко прозвучать его имя, тоже способное сойти за женское при необходимости: - Лекса, не там стоишь! – Одна из девушек кивает ему на место в самом центре сцены. Толпа смеётся. Вместе с музыкой начинается и песня, изящная, насколько изящными могут быть уличные песни, конечно, и, пожалуй, слишком сложная для улицы. А его голоса почти, нет, совсем не слышно за звонкими голосами девушек. Они поют что-то запутанное, что-то совсем мягкое для такого сброда, такого солнечного дня и такого нескладного пения – высокие ноты царапают слух. Однако, внимание зрителей держат красивые лица, красивые тела, звон струн, колокольчиков и браслетов, яркие юбки и цепкие взгляды, не дающие, просто не позволяющие уйти, не досмотрев, не оставив пару монет в отведённом для этого месте на краю сцены. Музыка ускоряется, пение сменяется стуком каблуков, взметаются юбки. Вынутые невесть откуда платки, от руки изрисованные золотой краской, плывут по воздуху, чтобы выскользнуть из одной руки и тут же угодить в другую. А внимательные абсентовые глаза между взмахами тканей и резкими поворотами разглядывают толпу. Он не мог не узнать его, своего господина, городского судью с холодным взглядом, дурацкой фамилией и именем северного бога. В мифах и сказках Фрейр – бог лета и плодородия, в жизни же, максимум – правосудия, минимум – хмурого, усталого взгляда. Лекса разглядел его среди зрителей сразу же – его осанку, его трость, его правильные, но угрюмые черты. Этим утром господин судья отпустил его помочь друзьям, прекрасно зная, с кем водит дружбу его слуга. Никто не мог сказать точно, где проходит грань между уличными артистами и уличными ворами, никто даже не знал, существует ли эта грань, а потому лишних разговоров этим утром не было - только обещание никуда не вляпаться, помогая. Но что-то пошло не так. Что-то всегда шло не так. Сегодня вот не так шла одна из ведущих танцовщиц и по пути подвернула ногу. Что Лексе оставалось делать, кроме как подменить её если не голосом, так хоть телом? - Можешь вообще не петь, - заявила одна из девиц, пока он за кулисами (за углом) натягивал платье, пришедшееся как раз впору, - Главное, рот открывай пошире, как будто поёшь, никто не заметит. И вот, он на сцене, танцует и открывает рот под слова, мало чем выделяясь на фоне остальных, ловко перехватывая то и дело взлетающую в воздух ткань, играя с подолом юбки, бросая смелые взгляды в толпу. Музыка своим утихающим звоном обещает скорую передышку, и когда она наконец обрывается, Лекса вместе с очередным искрящимся взглядом бросает судье и платок. Разве можно узнать его здесь, с подведёнными чёрным глазами, а губами – красным, в этих цветастых тряпках и откровенных движениях? Разумеется, нельзя! Нельзя засматриваться, отвлекаться нельзя, потому что в следующий миг он оступается и, запутавшись в юбках, летит на сцену, - благо, не со сцены, - под оглушительный хохот толпы и последние аккорды. Поднимает взгляд – ни судьи уже, ни платка, только рука подруги перед носом, помогающая поскорей подняться. Что-то постоянно идёт не так. А вот господин судья идёт к дому, на ходу пряча платок во внутренний карман пиджака. Зачем торопить события? Он подождёт. Вечера, возвращения слуги и объяснений, какого чёрта его понесло на площадь, в самый её центр, на сцену. Что подумают, узнавшие в этой бестолочи слугу самого судьи? О том, что подумают, увидев самого судью в этой толпе, с этим платком в руках, Фрейр почему-то не беспокоился, словно сам он частью своего благородного образа не являлся. Он решил, нужно лишь подождать, пока мальчишка явится домой. И не растерять всё своё негодование до этого. Слуга заявился, как и было оговорено, к вечеру, в одежде, на удивление, не измятой, с распустившейся по плечам косой, с остатками угля вокруг глаз. Никак, не сумел до конца смыть. Или не смывал вообще. - Ничего не хочешь мне объяснить? – Вопрос застаёт с порога, и вынуждает на пороге застыть. Лекса закрывает дверь медленно и неуверенно ни то чтобы примеченный уже гнев громким хлопком не усилить, ни то сомневаясь, стоит ли вообще её закрывать или, может, лучше в неё выйти и... войти снова? Войти правильно? - Вы о чем? - Он так и остаётся стоять у двери, ещё не испуганный, но уже настороженный, наблюдает, как господин вынимает что-то из внутреннего кармана и сдержанным, но явно демонстративным жестом отправляет вынутую вещь на пол. Красный платок, изрисованный золотыми звёздами, падает юноше к ногам, и он поднимает его, чуть намотав на руку, пропустив между пальцев. - Вы меня узнали... - Улыбка, хитрая, просто непозволительно весёлая, как бы слуга не пытался её сдержать, заставляет уголки губ вздрогнуть, ясно читается во взгляде. Он, стало быть, не видит проблемы! Держит этот треклятый платок так бережно, и глаза его, бесстыжие, смеются совсем по-доброму. - Ещё как узнал. - В голосе у судьи крепкий лёд, какой не в силах растопить эти чёртики-искорки, но его короткий шаг навстречу не заставляет мальчишку ни отступить, ни даже захотеть этого. Он правда не понимает? Или последний страх вылетел из головы при резком движении в танце? - Ну... и... вам понравилась песня? - не меняя лица, Лекса откладывает платок на ближайший комод, ещё раз невольно пропустив его через пальцы, словно какой-то красочный дым, словно что-то неосязаемое, подходит ближе, намереваясь, верно, пройти дальше в дом, но вздрагивает, когда его вдруг хватают за локоть. - Посмотрим, как ты запоёшь на скамье. - Что..? За что?! - Всё веселье мигом слетает с лица, но к каморке, к которой его тянут за локоть, Лекса плетётся покорно, почти что не спотыкаясь уставшими от танцев ногами. В каморке этой светло и почти что пусто - пара вёдер и тряпок, швабра и метла, злополучная скамья у стены и плеть на крючке, вкрученном в эту стену. Не то что бы господин часто прибегал к такого рода воспитательным мерам, скорее, прибегал почти никогда - само наличие этой вещицы в комнате, где слуга появлялся довольно часто, являлось достаточной воспитательной мерой, предупреждением, которого обычно хватало с лихвой. Стал бы Лекса с такой готовностью сверкать открытыми плечами на площади, если бы на плечах этих, кроме пары родинок, красовалась ещё и парочка шрамов? - Какое позорище! - Судья не столько отпускает его у порога каморки, сколько просто вталкивает туда, отчего юноша нечаянно налетает на швабру, и та с оглушительным грохотом падает на ведро. Повышенный тон господина, граничащий ни то с рычанием, ни то с криком, однако, кажется грохотом куда более значимым: - Чем ты только думал? Забыл, кому служишь? Я отпустил тебя по делу, помочь, а ты! Согласился плясать на площади с теми... девками. Слуга в растерянности замирает, где стоял, не зная, за что хвататься. Поднимать швабру? Ведро? Оправдываться? Просить прощения? Или прощения уже поздно, а вот пощады - в самую пору? - В этом и состояла помощь... - Начинает он со своей поразительной временами наивностью, а затем вдруг, будто бы осознав наконец, в чём суть претензии, прибавляет куда более уверенно и чётко, - Послушайте, никто не отличил бы меня от одной из них! Вам не о чем волноваться... Шаг вперёд. Не поближе к судье, но точно подальше от остальных предметов, которые можно опрокинуть. - Я же отличил. - И этот холодный взгляд. И не поспоришь ведь! Вот понадобилось же ему приметить эти глаза-льдинки в толпе, бросить этот злосчастный платок, стрелять взглядами и улыбаться, улыбаться, улыбаться, демонстративно, насмешливо. Так любой без труда узнает! Как любой на этой площади без труда заметил линии искр между угрюмым зрителем и издевательски весёлой «танцовщицей». - Значит вы слишком внимательно смотрели! - Лекса разводит руками, мол, ну что я мог с этим поделать, отступает в сторону, к стене подальше, и улыбается снова, обезоруживающе и тонко. - Сейчас я тоже буду внимательно смотреть, не беспокойся. Фрейр вполне однозначно кивает в сторону скамьи, отказываясь продолжать препирания, которые, - это он знает наверняка, - из уст его изобретательного слуги могут литься целую вечность, и юноша даже невольно дёргается в её сторону, приученный быстро исполнять приказы разве что в таких простых действиях, как отойти, подать или... лечь. Однако, судья прав: мерить свои оправдания с его претензиями Лекса готов до бесконечности или, вернее, до своей небыстрой победы. К примеру, немедленно зайдя с другой стороны: - А... а если я скажу, что это был не я? Например, вам… показалось. Это уже не его привычная затейливая ложь - обыкновенная наглость, какой-то новый способ. Господин усмехается краем рта: что ж, ему тоже не занимать наглости. К примеру, наглости отправить на скамью силой. Но нужна ли она, когда в глазах, зелёных, лисьих, такой же лисий неуверенный страх. Неуверенный оттого, что юноша, - это видно, - не решил ещё, стоит ли правда бояться, или всё же повезёт, пронесёт, как бывало часто, если не сказать всегда? Кстати, о глазах. Судья приближается, тянет руку, будто чтобы запустить пальцы в волосы на затылке, в почти расплетённую косу, и вот тут Лекса отшатываться уже не смеет. Если его ледяной господин начинает распускать руки, впору быстро проигрывать, а лучше - сразу сдаваться. Юноша заранее ощущает, как его сейчас направят в нужную сторону несильным подзатыльником, однако, этого не происходит - судья только задумчиво будто бы гладит его по щеке, ведет линию большим пальцем к виску, и тогда отстраняется, демонстрируя чёрное на пальце: - У тебя всё ещё накрашены глаза. О, это было вовсе не распускание рук – только ответ на неудачный ход. Слуга, которого этим жестом-поглаживанием почти что притиснули к стене, откидывается на неё со вздохом: - Чёрт... Фрейра это смешит. Смешит сам факт того, как этот мальчишка демонстрирует свою усталость от спора, как убирает мешающие пряди с лица спокойным движением, расслабленным, будто здесь сейчас происходит не воспитание или прелюдия к нему, а только неспешное обсуждение, в котором Лекса, зайдя в очередной тупик, просто взял пару секунд на подумать. Сейчас бы позволить себе улыбку, такую же усталую, и оставить всё, как есть: плеть – на стене, а слугу – в покое. Но какая-то его, судьи, часть, не желая ни отступаться, ни отступать, всё ещё опасаясь позора с громкостью на весь город или хотя бы каких-то сплетен, непреклонно, упёрто, - и почему-то вслух, - заявляет: - Снимай штаны или я сам их с тебя сниму. Юноша, находясь где-то между бледностью и румянцем, глядя господину в глаза и всё-таки слегка мимо, на скамью, на плеть, на швабру, придумывает очередное оправдание, а придумав – выдаёт с бессильной улыбкой: - Будете меня бить, я расплачусь, и краска с глаз потечёт. - И что с того? - Рубашку испачкает, придётся стирать... Звучит как: «Я и сам не знаю, что хотел сказать, только оставьте меня наконец, ну, неужели не жалко?» - Ничего, постираешь. – Господин ощущает, что что-то, однако, пошло не так, где-то он упустил слово или секунду, и у этой усмешки, заигравшей напротив, есть причина. - У меня закончились аргументы. – Лекса опускает-поднимает ресницы, словно пытаясь что-то измерить во всей фигуре судьи, - А у вас только что закончился гнев. И правда ведь. Это была та самая секунда – он просто тянул время, ожидая, пока злость сама иссякнет, пока попросту перехочется, пока сама эта мысль о наказании надоест, не говоря уже о действии. Судья отступает на шаг, трёт виски кончиками пальцев: - Ты невозможен. – И кивает на выход, - Иди отсюда, пока я не передумал. Возможно, того, кто умеет так заморочить голову, и впрямь невозможно было разглядеть среди тех девиц. С чего только он так забеспокоился? Мальчишка проскальзывает мимо, сдерживая улыбку настолько, насколько получается. И замирает у двери или, вернее, почти за дверью: - Так... вам понравилась песня? - Ни капли. – Морозно и коротко, как обиженное «отстань». Лекса насмешливо фыркает и скрывается где-то в глубине дома. Какое ему дело, понравилось или нет – он-то не пел. Спрашивать о танце не было смысла, ответом служил платок, лежащий на комоде в прихожей. К слову, надо бы его оттуда убрать.