Танец на углях

Натянутый канат ждал дождя. Безмолвно, призывно смотрел на небо и ждал, когда его наконец пропитают холодные тяжелые капли, приносящие боль ударов и насаждение от прохлады. Вот только его мечтам не суждено было сбыться: начнись дождь, и слуги наверняка накрыли бы его чем-то непромокающим. И всё равно он смотрел на тучи, тусклое, безжизненное солнце, шептавшуюся в страхе перед бурей листву, и ждал. А небо не хотело давать ответ на вопрос: «Когда же наконец хлынет дождь?..» — Как вы? — вопрос Девятого заставил Аой поморщиться, а Тсуну, сидевшего возле нее и всё также сжимавшего тонкую бледную ладонь, перевести взгляд на босса. — Благодарю, скоро буду в норме, — настолько формальным тоном, что сводило зубы, отчеканила девушка. Девятый смерил ее подозрительным взглядом: столь открытого негатива к нему она в начале встречи не выказывала. Может, и правда видела смерть подростка?.. — Тогда могу я спросить, что это за камни? Я уже видел нечто подобное, это ведь те самые минералы, что медиумы приносят из мира мертвых? — он кивнул на ее правую руку, всё еще сжатую в кулак, а девушка фыркнула и ответила, не стремясь скрыть сарказм в голосе: — Камни? Сколь обтекаемое название… — А что же тогда? Усмешка. Холодная, злая, полная обиды и острого неприятия. И взгляд, способный заморозить на месте. — Ненависть, — слова разнеслись по тишине парка, сковывая воздух могильным холодом. — Концентрированная ненависть к вам, босс всемогущей Вонголы. — Аой-сан, зачем ты так? — опешил Тсуна, и тут же сам ответил на свой вопрос: — Это эмоции призрака, да? Они еще не выветрились, поэтому ты срываешься на дедушку Тимотео? — Дедушку? — усмехнулась она. — Значит, вы родственники? — Э-э, нет… Я просто его так зову. Он похож на доброго дедушку из рассказов мамы, вот так и получилось, — смутился Савада. — Он не добрый дедушка, Тсуна. Не заблуждайся. Она смерила Девятого ледяным взглядом, а затем шумно выдохнула и закрыла глаза. — Ты просто не знаешь всего! Он отдал приказ убить их потому, что спасти было невозможно! — поспешил защитить человека, которого ценил, слишком добрый будущий лидер мировой мафии. — У них чипы в головах были, а их отключить невозможно и… — Он мне всё рассказал, — тихо перебила его Аой, а Девятый резко встал и подошел ближе, чтобы не упустить ни единого слова. — И про чипы, и про эксперименты, и про Вонголу. Но они все, вся их группа, ненавидят ваш клан. — Но почему именно наш? Ведь над ними издевалась семья Эспозито, почему они не ненавидят их? — О, ненавидят, поверь, еще как ненавидят! — рассмеялась Аой мрачно. — Только ненависть эта монотонная, холодная, без ярких вспышек. Она длится уже много лет и стала неотъемлемой частью их душ, потому что в ней не было проблесков света. Вот только недавно Вонгола начала гонения на этот клан, — она перевела взгляд на дона и обратилась к нему: — Вы дали детям надежду. Свет, которого у них никогда не было. Сидя там, в темном сыром подвале, лишенном солнца, они начали надеяться: вот придут воины Вонголы и спасут нас. Выведут из этого ада! День за днем они ждали, и сначала эксперименты прекратились, а затем продолжились, — дон Тимотео напрягся, — только не в полном объеме. На сложные эксперименты денег у семьи не было, но они нашли средства на проведение более простых и, естественно, более болезненных манипуляций. И если раньше они давали детям обезболивающее после опытов, теперь перестали, ведь экономили на всем, даже на бинтах. Некоторые умерли. Некоторые сошли с ума, и их начали использовать как подопытных крыс для самых беспощадных опытов на теле, без учета разума. Их осталось всего семьдесят шесть, не считая убитой вами группы, хотя было намного больше, и всё же они надеялись. Ведь раз Вонгола решила спасти их, перекрыв клану кислород, значит, в итоге она наверняка придет и вытащит их из подвала! — Дон Тимотео поджал губы. — Но вы не пришли. День за днем, неделя за неделей — надежда умерла. И вас возненавидели. Потому что вы отобрали тот свет, что дали сами. Эту группу кинули в бой, и они знали, что умрут, а потому мечтали лишь об одном — отомстить за тех детей, что всё еще умирают в сыром подвале. Но вы просто дипломаты, пытающиеся экономически подавить клан, вразумить его. Я не судья, да и какое право имею судить? А злюсь лишь потому, что живу сейчас его чувствами. Но если думать логически, неизвестно, где истина. Что важнее, спасти жертв, уничтожив палачей, или попытаться спасти палачей, возможно, обрекая тем самым на гибель жертв, если палачей много, а жертв мало? Точного ответа нет. И что правильно, каждый решает для себя сам. Те дети решили. Потому даже после смерти пытались вам отомстить, лично вам и вашему клану, вернее, тем, кто, по их мнению, принимал решения. Но, Очистившись, он понял, что освободиться от ненависти — это прекрасно, потому и отдал мне «камень». Свою боль. Свою ярость. Свою жажду уничтожить вас за то, что вы лишили его единственного света в жизни. Ах, да. Вы же наверняка не знаете. Его звали Тим Алонсо. Повисла тишина. Тсуна во все глаза смотрел на Аой, сверлившую тяжелым взглядом дона Тимотео, но тот молчал, крепко сжимая трость и уйдя в глубокие раздумья, а тени под его глазами стали куда ярче. И впервые в жизни Тсуна подумал, что, возможно, дипломатия — не всегда единственно верный способ решения конфликта, поскольку в первую очередь надо спасать невинных. Но… разве можно атаковать врага первым, кем бы тот ни был? Ведь сражаться придется с простыми солдатами, с людьми, не принимавшими жестоких решений. «Но потворствовавшими им», — промелькнуло в голове, и Савада тяжело вздохнул. Он наконец понял, с какими дилеммами придется столкнуться в будущем. Полсотни невинных жизней или куда больше виновных, но виновных не настолько, чтобы их за это можно было без сомнений уничтожить? Что важнее? Ответа у него не было. — Мы не знали, что эксперименты продолжаются, — наконец тихо произнес Девятый, и Тсуна резко к нему обернулся. — Расходов на сложные медикаменты не было замечено, потому мы решили, что эксперименты прекратились, а возможности выяснить всё доподлинно у нас не было. Впрочем, для детей это не оправдание. Да и не только для них. Мне нужно улучшить возможности разведки. Мы не можем начать атаку на клан до тех пор, пока не получим доказательств продолжения экспериментов, но как только получим их, это развяжет нам руки. Благодарю, вы дали важную информацию, мы обязательно ее проверим и найдем доказательства. Впрочем, видимо, стоило сделать это раньше… Жаль, мы доверились экономической информации. Видимо, у Эспозито есть дополнительный источник дохода. Аой вдруг усмехнулась, а затем тихо спросила: — А вы знали, что они продают биоматериал? Сразу после смерти подопытных, отдают их тела на трансплантаты. Тсунаёши вздрогнул, Девятый нахмурился, Койот встал со скамьи и быстро подошел к боссу. — Я проверю? — тихо спросил он и, получив кивок, отошел к краю поляны, на ходу доставая мобильный телефон. — Мы не знали об этом. Мало какая клиника согласилась бы взять органы человека, прошедшего через эксперименты. — Дети шутили: «Когда мы умрем, из нас вырежут сердца и отдадут другим людям, свободным. Так мы наконец сможем жить счастливо. Под небом». И Тсуна подумал, что силовые методы, возможно, иногда оправданы. — Мы займемся этим вопросом, спасибо за информацию, — отчеканил Девятый, и Саваде показалось, что босс изо всех сил старается не показать эмоций, но выходило откровенно плохо: в карих глазах читалась острая, жгучая, раскаленная ненависть. Таким он Девятого еще не видел. Вот только деловая натура всё же брала верх, а потому тот продолжал: — Однако сейчас не время и не место, Койот уже отдает распоряжения, а мы… мы пока должны заняться тем, ради чего сюда приехали. — Я уже всё сделала, — резко ответила Аой. — Или вы хотите, чтобы я Очистила всех оставшихся в Италии детей? — Именно. Вы умная девушка, должны понимать, что этот вопрос нельзя оставить неразрешенным. — Почему не обратиться к медиумам Италии? Зачем такие сложности? — Потому что я искал лучшего медиума, и все рекомендовали вас. Ни одного провала за все годы, вернее, ни одного провала в случае, если беретесь за дело, а если отказываетесь, потом чаще всего выясняется, что причина происшествий была не в призраках. Мне же нужен был лучший специалист. Потому что в штабе сейчас полнейшая неразбериха. — Их пятеро, — усмехнулась Аой. — Но вот вопрос: а точно ли пятеро? Тим сказал, что видел и других призраков на территории, много призраков, только они не вмешивались в ваши дела. Если хотите, чтобы я поехала, у меня есть одно условие. — Какое? — уточнил дон Тимотео, спокойно глядя на девушку сверху вниз. Он уже взял себя в руки, а потому смог говорить как обычно мягко, но настойчиво, лишь морщины вокруг глаз так и не разгладились. — Я Очищу всех призраков на территории Штаба, даже если это займет много времени. У меня есть месяц до начала учебного года, думаю, успею. Если нет… придется задержаться. Но я должна Очистить всех. Тсуна еще крепче сжал ее ладонь, не зная, чего в его чувствах было больше, уважения или волнения, но дон Тимотео лишь спокойно кивнул: — Что ж, значит, мы должны будем заплатить вам за каждого призрака… — Меня не волнуют деньги. Это дело отца. Мне важно, чтобы все души отправились туда, где им место. Просто предоставьте мне комнату и еду на то время, что я буду им помогать. — Хорошо. — Савада уловил удивление в голосе Девятого, но сам совершенно не удивился. — Если вы того желаете, пусть так и будет. Но почему вы отказываетесь от оплаты? Аой криво усмехнулась, и Тсуна почувствовал, как его руку крепко сжали, но не нервно, а подбадривающе. — Потому что их там очень много. Если вы узнаете, сколько, можете отказаться от моих услуг. А мне плевать на бизнес отца. Я просто должна Очистить всех, кого смогу. — Вы интересный человек, — вздохнул Девятый, поставив трость перед собой и положив на нее обе ладони. — Скажите, а вы… уверены, что тот камень — это и впрямь чувства мальчика? — Призраков привязывают к нашему миру эмоции. Они кристаллизуются в их душах, и лишь вытащив эти кристаллы, можно отправить их дальше, за грань, — устало ответила Аой. — Очистить призрака — значит забрать у него боль. Тсуна ведь рассказал вам, что мы видим момент смерти их глазами, не мог не рассказать, — она не спрашивала, она утверждала, но Девятый всё же кивнул в ответ. — Ты, Тсуна, поступил опрометчиво, всё же медиумы держат это в секрете, иначе клиенты могут перестать к ним приходить: многим есть что скрывать, как той женщине, Абэ. Но ты не мог иначе, ты не способен врать друзьям, а тебя наверняка расспрашивали о том, что ты знаешь. Только это нарушает негласный закон медиумов. Потому я вынуждена просить вас, — она вновь посмотрела на дона, — сохранить эту информацию в тайне. — Безусловно, — ответил тот, и девушка продолжила: — Спасибо. Возвращаясь к «камням», скажу так: забирая боль духов, мы разрушаем связь между камнями и душами, но, несмотря на это, сами кристаллы остаются тем, чем были изначально — негативными эмоциями, неспособными исчезнуть, если будут вынесены за пределы того мира. Якорем, настолько прочным, что, будучи привязанным к душе, он может пронзить энергетические контуры миров и пробить для души путь обратно в мир смертных. Это самый прочный минерал на свете, куда прочнее алмаза — его невозможно разрушить, потому что это ненависть, боль и страх, которые будут жить вечно. Ведь душам необходимо было их выплакать, чтобы подняться вверх. Далекий раскат грома слился с последними словами Аой, и по спине Тсунаёши пробежали мурашки. Перед глазами вновь вспыхнула молния, поднимающая душу к серым небесам, и он невольно зажмурился. — Тогда могу ли я купить у вас этот камень? — внезапно спросил Девятый. Тсуна, мгновенно взявший себя в руки, удивленно на него покосился. — Зачем? — спросила Аой таким тоном, словно не верила услышанному. — Чтобы помнить. С минуту она сверлила его взглядом, а затем протянула крошечный темно-фиолетовый камень и прошептала: — Я бы вам его подарила, если бы не чувства Тима. А пока хочется хоть как-то вас ужалить, потому обратитесь к отцу. Он назначает цены. Только помните, что он наверняка попытается вас обмануть, к слишком богатым клиентам у него «особый подход», — она презрительно фыркнула, а Девятый улыбнулся краешками губ, подошел к ней и принял протянутый камень. Похожий на черную искру крошечный минерал лег в его ладонь, и улыбка померкла. На Девятого вновь словно упала гора, которую не удержать ни одному смертному, а Тсуна осторожно спросил: — Уверены? — Да, более чем. Помнить о своих ошибках — значит, не допускать подобных, запомни это, мальчик мой. А признавать свои ошибки — значит, расти над собой, и это тоже уменьшает их количество. Память человека — сложная вещь, она пытается стереть из себя весь негатив, заталкивает его в глубины, лишь изредка бьющие по нервам, а потому порой нам необходимы якоря, удерживающие ошибки перед глазами. Так мы не дадим себе расслабиться. Никогда. Савада смерил его удивленным, но в то же время восхищенным взглядом, а затем кивнул собственным мыслям — в следующую секунду холодная капля упала на его щеку, и он вздрогнул. Подняв глаза к серому, затянутому тучами небу, он смотрел во все глаза на то, как слишком светлые серые рваные тряпки безуспешно пытались скрыть от мира и солнце, и небо, а затем отчего-то улыбнулся. Этот мир был живым. В нем было солнце. Был свет. И были хорошие люди. — Надо уходить, — мягко сказал Девятый, и Тсуна поднялся, всё еще держа Аой за руку, а та, поморщившись, попыталась встать, но потерпела сокрушительное поражение: ноги подогнулись, голова закружилась, и она безвольным мешком рухнула обратно. Тсунаёши растерялся, посмотрел на небо, на собственную всё еще сжатую руку, на девушку, вновь попытавшуюся встать, а затем, переборов себя и мгновенно вспыхнувшее стеснение, осторожно предложил: — Давай я отнесу тебя до дома? — Не стоит напрягаться, — было ему ответом. — Я тяжелая, да и вообще… — Нет, ты очень легкая, — улыбнулся Тсуна, наблюдая за тем, как на этот раз Аой медленно поднимается на ноги. — Да и… я же тренируюсь. Конечно, с Пламенем я куда сильнее, но и без него могу тебя донести без проблем. Правда. Поверь… Она поджала губы, растерянно на него глядя, а затем осторожно спросила: — Может, лучше просто проводишь? — Но тут долго идти, а дождь скоро разойдется… Капли одна за другой опускались на щеки будущего босса Вонголы, очерчивали его скулы, застывали на ресницах, но пока это были лишь единичные снаряды, метко бросаемые небом. И Аой, тяжело вздохнув, сдалась. Впустила постороннего на территорию, куда никто никогда не заходил — позволила лишить ее самостоятельности. — Ладно… Извини, что доставляю проблемы. — Вовсе нет! Мне не сложно, — просиял Тсуна, очень боявшийся отказа. На душе у него стало невероятно светло, и он, быстро подхватив на руки девушку, убравшую в карман крупный голубой камень, поспешил к лесу, до которого уже успели дойти и Девятый с охраной, и Койот. Добежав до них, он уточнил: — Дедушка, можно я Аой-сан до комнаты донесу, пока вы будете с ее отцом говорить? — Конечно, — улыбнулся тот. — В первую очередь мы должны заботиться о друзьях. И можешь не торопиться, полагаю, это затянется минимум на полчаса. — Спасибо! — просиял Тсунаёши. — Тогда я вас оставлю? — Беги уже, Ромео, — усмехнулся Койот, и Тсуна резко стушевался. Пробормотав нечто малопонятное о том, что Хранитель Урагана неправ, он сорвался на бег, столь быстрый, что простому человеку сложно было бы даже уследить за ним взглядом, а быстро, но спокойно шедшие старики синхронно улыбнулись. — Что думаешь? — вдруг спросил дон Тимотео. — Неплохая девчушка, кажется, — пожал плечами его друг. — Но пока выводы делать рано, надо будет понаблюдать за ней в Италии. — Безусловно, но я думаю, Ёмицу зря волновался. Он просто чего-то не понял, Тсуна явно абсолютно адекватен, просто общение с человеком, иначе смотрящим на мир, его несколько изменило благодаря тому, что он не считает, будто этот человек может подбадривать его просто «по дружбе». — Не знаю, может или нет, но размышления у нее интересные. Я был бы не против их общения, если окажется, что она и впрямь такая, какой сегодня показалась. — Согласен. К тому же, поддержка опытного медиума Вонголе не помешает. Мало ли, что может случиться в будущем? А эта девочка — сильная личность. И необычная. — Да уж, отказ от оплаты ради спасения призраков… Теперь я понимаю, почему Савада так к ней привязался. — Он всегда тянулся к сильным и принципиальным людям, это его отличительная черта. — Или такие люди тянулись к нему, — усмехнулся Койот. — Может, и так, может, и так… В целом, послушав их разговоры, я решил, что Ёмицу неправ, и ничего страшного с его сыном не происходит, а вот Реборн как раз прав, и хотя нужно внимательно следить за ситуацией, она пока приносит больше плюсов, нежели минусов. Еще один умный собеседник ему не повредит. Меня лишь одно настораживает. — Она имеет на наследника слишком большое влияние, — резко нахмурился Койот, озвучивая опасения друга. — Именно. Боюсь, перерасти эта дружба в нечто большее, мы уже ничего не сможем поделать, даже если медиум окажется отнюдь не столь хорошим человеком. — Планируете ограничить их контакт? — Напротив. Возьмем Тсунаёши с собой в Италию, а там посмотрим на их взаимодействие. Хочу понять, как именно она будет на него влиять, пока это влияние еще можно скорректировать. Если же сейчас попытаться их разлучить, получим резко негативную реакцию Тсунаёши, а это нам ни к чему. Это лишь еще сильнее подтолкнуло бы его к ней. — А ты хорошо разбираешься в подростковой психологии, — удивленно протянул Хранитель Урагана. — Когда успел? — После истории с Занзасом, — тяжело вздохнул Девятый, и его друг резко помрачнел. — Савада был прав. Это далеко не только твоя вина. На пару минут повисла тишина. Небо всё чаще роняло на жаждущую влаги траву холодные слезы, а ветер раз за разом приносил отдаленные раскаты грома. Где-то в городе падали на громоотводы молнии, заставляя животных прятаться в подвалах и кустах, а зеленый сад беспокойно шелестел листвой, размышляя, придет ли вместе с грозой ураган, ломающий ветви, вырывающий из земли корни, уничтожающий всё на своем пути, или, возможно, дождь вскоре окончится, выплакав все обиды неба и позволив ему вздохнуть с облегчением. — Возможно, он и прав… Я начинаю об этом задумываться, — прошептал Девятый, и его друг искренне, тепло улыбнулся. А тем временем Тсуна поднимался по мраморным ступеням, радуясь простому факту: в этом доме разрешено было не снимать при входе обувь, и потому он мог нести Аой в ее комнату совершенно спокойно, не прерываясь, не оставляя ее сидеть у входной двери, пока ботинки не окажутся в ящике. Он вообще умел радоваться мелочам, не ждал от жизни слишком многого и верил, что если тебе в чем-то повезло, надо ловить момент, наслаждаясь произошедшим, ведь потом, скорее всего, вновь настанет длинная черная полоса. Ступени сменяли одна другую, по щеке Савады бежала холодная дождевая капля, настигшая его возле крыльца, а Аой старалась не шевелиться и вообще сделать вид, что ее нет, ведь душу затопляло нежелание быть обузой и раздражение на саму себя, на слабость глупого организма, который подвел в самый неподходящий момент, и только радость на лице друга заставляла ее простить себя и подумать, что, возможно, всё не настолько плохо, как кажется. Промчавшись на второй этаж, Тсунаёши затормозил, но ему шепнули: «Направо, последняя дверь». И снова замелькали стены, картины между дверьми, смазанные в яркие бесформенные пятна, окна напротив, занавешенные легким белым тюлем, недвижимые, перемежающиеся всё теми же странными картинами, которые Тсуна не хотел сейчас видеть. Окна, искалеченные черными металлическими решетками, вызывавшими у свободолюбивого подростка неясное отторжение, порой подкидывающее мысли о тюрьмах, порой напоминающее о правилах безопасности, не рекомендующих использовать подобную защиту от воров, а порой и вовсе заставляющее вспоминать казематы «изолятора Вонголы», полного карцеров с врагами семьи, а может быть, и пыточных камер… Ему хотелось покинуть этот коридор как можно скорее, и потому скорость возросла до невероятных значений, заставив Аой растерянно вцепиться в его рубашку и удивленно смотреть на мир, смазавшийся в одно неясное мутное пятно. Вот только долго удивляться ей не пришлось: остановившись у последней двери, Тсунаёши замер. И его разум тут же поглотила чехарда мыслей, плясавших вокруг одной-единственной темы: «Как я могу зайти в комнату девушки? Это будет впервые! Неудобно как-то…» Вот только окончательно запутаться ему не дали. — У меня не бывает заперто, замка нет, — спокойно сказала Аой, но, заметив его волнение, напряглась и пробормотала: — Не хочешь заходить? Извини. Просто поставь меня, до кровати-то я как-нибудь дойду. «Как-нибудь». Вот именно, как-нибудь, ведь ноги категорически отказывались ее слушаться, и Тсуна прекрасно знал, насколько она вымотана: никогда прежде он не видел ее настолько обессиленной, словно сама жизнь покинула организм, а потому тряхнул головой и, покрепче прижав к себе попытавшуюся сползти на пол девушку, тихо спросил: — А точно ничего? Мне… можно? Она подняла на него взгляд, полный непонимания, и уточнила: — А почему нет? — Ну, я же парень, да и… вообще… — окончательно смутился Тсуна, начиная краснеть и старательно отводя глаза. — Глупости какие! — фыркнула Аой, а затем рассмеялась, столь облегчено, словно с ее плеч упал непосильный груз. — Мне нечего скрывать, я не храню в чулане труп, а на столе — алтарь какого-нибудь певца. Тсунаёши удивленно на нее посмотрел, чувствуя, как волнение начинает отступать, а затем улыбнулся и, собравшись с духом, толкнул ногой незапертую дверь — та беззвучно поддалась, пропуская его в плен просторной темной комнаты. Первым, что бросилось в глаза, были книги. Десятки стройных стопок, стоявших на полу возле высоких, до потолка, плотно забитых книжных шкафов. И первой мыслью, промелькнувшей в голове Савады было: «Я не ошибся дверью? Это же библиотека». Но в следующую секунду он увидел широкую двуспальную кровать, заправленную серебристым покрывалом, а, пройдя внутрь и закрыв дверь, обнаружил рядом с той изящный письменный стол, заваленный кипами бумаг, но лишенный и намека на фотографии. Подойдя к стоявшей напротив стола кровати, Тсуна положил на нее свою ношу и, повернувшись к располагавшемуся совсем рядом окну, отдернул бежевые занавески. Свет залил пространство, скользя по паркетному полу, сияющим хрусталикам крупной, но удивительно воздушной люстры, растворяясь в измятом шелке покрывала, пересчитывая каждую книгу на множестве полок. «И впрямь как библиотека», — осторожно осматриваясь, подумал он: в комнате было лишь два небольших платяных шкафа, всё остальное свободное пространство возле стен занимали книжные полки. Вот только на душе отчего-то вдруг стало тоскливо. Книга за книгой, разноцветные корешки сливались в монотонный бесформенный калейдоскоп, давя черной, золотистой, алой вязью названий. Они были везде, они были повсюду, и кроме них здесь, казалось, не было вообще ничего. В воздухе витал едва различимый аромат бумаги и типографской краски, ночник на тумбочке и электронные часы с алой подсветкой соседствовали с хрустальным графином и высоким стаканом, а также электронной книгой, на столе, затерявшись в стройных стопках документов, расположился новый компьютер. Ни единой картины, игрушки, салфетки, цветка или безделушки. Ничего, способного привнести жизнь в молчаливое величие Храма Знаний, по недоразумению позволившего библиотекарю ночевать прямо на рабочем месте. И Тсунаёши показалось, что он тонет. А затем тишину прорезал тихий печальный голос: — Настолько дурная у меня комната? Смотришь, как будто тебя в гроб заколотили, и ты сбежать мечтаешь. Он опешил. Почувствовав острый укол совести, резко обернулся и замахал руками, а затем затараторил: — Нет, вовсе нет, какой гроб! Причем тут гроб? У тебя… ну… своеобразная комната, не плохая, просто непривычно, она… как библиотека. Совсем. Не думал, что такое вообще бывает. — И что тебя так удивляет? — тихо спросила она, сбрасывая туфли на пол и откидываясь спиной на изголовье. — Говорила же, я — это книги и немного безумия. Не того безумия, что психиатры ставят в диагноз несмываемым клеймом, отпугивающим «нормальных» людей, а безумия, создающего особый мир. И дело не в Чистилище, просто я вижу этот, «живой» мир иначе, для меня он другой, не такой, как для большинства. Неужели это так плохо? — Не плохо, — пробормотал Тсуна. — Просто… здесь грустно. Если ты именно так видишь мир, это очень грустно. Я всегда думал, что в комнатах девочек лежат мягкие игрушки, милые безделушки, дорогие фотографии или памятные вещицы, что у них всё… нежное и воздушное, как-то так, наверное. Но это, кажется, глупо, девушки ведь тоже бывают разные. И мрачные, и резкие, и, как говорит Гокудера, «совсем не женственные». Значит, и комнаты у всех разные. Просто… — он перешел на едва слышный шепот, — сейчас у меня чувство, что я в комнате мертвеца. Она поджала губы, и тонкие пальцы изо всех сил сжали серебристое безликое покрывало. А Тсуна тут же всполошился, поднял глаза, замахал рукой и зачастил: — Нет-нет, ты не подумай, я не критикую, каждый живет так, как ему нравится, у меня вот вечно бедлам дома, мама постоянно ругается, у Гокудеры тоже много книг, а у старшего брата все стены завешены плакатами спортивными так, что даже обоев не видно! У каждого свой вкус, я ничего плохого не хочу сказать, просто… — Просто тебе кажется, что эта комната — не мой дом, — тихо, но четко произнесла Аой, перебив его и немигающим тяжелым взглядом не позволяя ему отвести глаза. Савада сглотнул. — Скажи честно всё, что думаешь об этой комнате. Абсолютно всё. Я хочу знать. — Совсем всё? — пробормотал он, отчаянно желая сбежать куда подальше. Он очень боялся сказать что-то не то, обидеть, разозлить, но и уйти сейчас не мог — почему-то ему казалось, что ей правда важно услышать ответ. А потому, поймав уверенный кивок, Тсуна тяжело вздохнул, опустил взгляд на пол и, закрыв лицо ладонями, шумно вдохнул. «Ну и ладно, ну и пусть. Просто скажу. А потом извинюсь. Надеюсь, смогу извиниться нормально…» — Здесь душно. Пусто. Совсем. Как в могиле… Ни цветочка, ни мягкой игрушки или нэцкэ, вообще ничего, что сказало бы: «Тут живет человек». Даже в отеле комнаты хоть и безликие, но они не давят, потому что они просто никакие. А тут… Такое ощущение, что попал в тюремную камеру, — Тсуна замешкался, а затем едва слышно закончил: — смертника. — Потому что она не обжита и в ней нет ничего, кроме книг? — Потому что в ней нет тебя, — вскинув голову, ответил Тсуна. — Но я — это книги… — Вовсе нет! — он перебил ее, сжав кулаки. — Книги — это то, что ты любишь, но ты — это… тот мир, который создаешь вокруг себя. Ты говоришь, что ты — это книги и безумие, а мне кажется, что книги — это мир, в который ты уходишь, чтобы не видеть окружающего, и ты — это то, что называешь «безумием», особый взгляд на реальность. Ты — это сказки, что придумываешь на ходу, удивительные образы, миры, над которыми мы гуляем по канату. Ты — это много-много удивительных красок, цветов, историй… Ты — это пираты, золотоискатели, майя, древние чудовища и хитрые детективы, выслеживающие преступников. Ты — это драконы и феи, океаны и Олимп. Ты — не книги, а их содержание, перемешанное с твоей собственной фантазией, превратившееся в нечто особенное. И в твоей комнате должны быть не мертвые пыльные корешки, которые тебя хоронят, а картины с Великим Ктулху, яркие сказочные пейзажи, статуэтки лесных нимф, странные штуки вроде маятника Ньютона и песочных часов, черепа, шкатулки с демоническими символами, картины апокалипсиса и аквариум с самыми необычными на свете рыбками, как будто пойманными в ином мире… Твоя комната должна быть сказочной. Волшебной. Как ты. А это — твоя тюрьма. Аой вздрогнула и с такой силой сжала ладони, что ногти проткнули кожу, а Тсуна опустил взгляд и, ковыряя носком ботинка пол, едва слышно прошептал: «Прости». Но она его услышала. Услышала и рассмеялась. Откинувшись на изголовье и закрыв лицо руками, она смеялась, смеялась, смеялась… надрывно и совсем не весело, судорожно, хрипло, с дрожью в голосе. Тсуне показалось, что, прижимая ладони к векам, она не давала слезам скатиться вниз. И ему стало очень больно. Потому что он, сначала растерявшийся и испугавшийся, вдруг понял. — Ненавижу тебя, Савада Тсунаёши, — смех стих так же внезапно, как и появился, оставив выжженную землю, на которую художник вдруг начал наносить новый рисунок тихими, едва различимыми словами. — Ты страшный человек. Очень страшный. Я думала, побудешь рядом и исчезнешь, тебе просто надоест… Думала, покажу часть своего мира, ты решишь: «Она странная», — и уйдешь, но тебе понравилось. Думала, когда увидишь кошмар, скажешь, что тебе такие нервотрепки ни к чему, а ты остался и захотел помочь. Думала, даже если пущу тебя на порог, дальше ты не пройдешь, потому что там слишком странный мир, полный противоречий и абсурда. А ты говоришь, что в моей комнате должны быть нимфы и демоны, наука и фэнтези, сказочные пейзажи и черепа. И тебя это не отталкивает. Почему? Почему, Тсуна? Почему ты зашел в самые глубины моей души так легко и не собираешься уходить, почему принимаешь меня, даже зная, какая я на самом деле? Зная, что я могу создать не только веселую сказку, но и трагичную историю ужаса? Почему ты не уходишь? Он неотрывно смотрел на нее, точно зная ответ на этот вопрос. А потому сделал шаг вперед, опустился на кровать, взял ее за руку и четко произнес: — Потому что ты мой друг, и мне нравится твой мир. Повисла тишина. А затем тихо-тихо: — Ты странный. Может, даже больше, чем я. — Ну и пусть. Лучше так, чем убегать от человека, с которым хорошо, просто потому, что он от тебя отличается. Она открыла глаза, правая рука безвольно упала на кровать, а затем прозвучал главный вопрос: — Сколько это продлится? Сколько ты будешь рушить привычную мне реальность, делая мой мир ярче? — Пока не прогонишь. Хотя… нет, — его глаза полыхнули решимостью, и Тсуна уверенно, без тени сомнения сказал: — Даже если прогонишь, я не уйду. Потому что ты мой друг, и я не хочу уходить. Хочу познакомить тебя с Хаято, Такеши и старшим братом, хочу смеяться с вами всеми, ходить на пикники, в походы, слушать у костра твои веселые и страшные истории. Я… я не прошу мне верить. Просто не уйду. И всё. В серых глазах появились слезы. И Тсуна подумал, что его и правда есть за что ненавидеть, ведь чтобы спасти, ему приходилось причинять слишком сильную боль. А затем Аой вдруг слабо улыбнулась, и слезы исчезли, на их месте расцвела решимость. Абсолютная. Его руку сжали в ответ, крепко и без тени сомнений, а затем уверенно произнесли: — Спасибо, что ты есть. И Тсуне показалось, что с души упал необъятных размеров камень — глыба, которую, он боялся, скинуть не получится никогда… Ему поверили. Не самом деле поверили. Не попытались дать шанс, а открыли душу нараспашку. И он счастливо улыбнулся. — Я не подведу. Обещаю.